Иран и ислам: история взаимоотношений
  От человека со столь высоким уровнем социального мышления нельзя ждать таких действий, как сжигание книг или библиотек.
Мудрость и дальновидность ‘Умара, хотя он и был вспыльчивым, ни у кого не вызывают сомнения. По свидетельствам исторических источников, ‘Умар, не желая брать на себя все бремя ответственности и чтобы иметь возможность воспользоваться мнением и мыслями других, по мно­гим важным вопросам, особенно по вопросам внешней политики халифата, созывал советы, на которых обсуждал разнообразные проблемы. О двух подобных советах ‘Умара имеются сведения, например, в «Нахдж ал-балага». И ни в одном источнике не говорится о том, чтобы ‘Умар созывал какой-либо совет или проводил какие-то другие обсуждения относительно судьбы Александрийской библиотеки. Очень сомнительно, чтобы он принял подобное решение без всякого предварительного совета. Кроме того, если ‘Умар на самом деле считал все книги, кро­ме Корана, ненужными, то, естественно, он таковыми должен был бы считать и все другие храмы, кроме мечетей. Тогда почему он примирился с существо­ванием церквей, синагог и даже храмов огня и вдобавок обязал исламское государство, согласно условиям зиммы, взять их под свою защиту?

В-седьмых, допустим, что ‘Амр ибн ал-‘Ас действительно отдал подобный приказ. Тогда можно ли верить тому, что александрийские христиане безропотно приняли и сожгли, как дрова, книги, которые являлись плодом культуры, даже не попытавшись спрятать часть из них?
По этому вопросу Кифти[459] сообщает то же, что и Абу-л-Фарадж. По­этому все замечания, высказанные относительно рассказа Абу-л-Фара­­джа, относятся и к его словам. Как мы ранее уже отметили, Абу-л-Фарадж, ничего не говоря об Александрийской библиотеке в своей написанной на сирийском языке книге «Всеобщая история», вдруг приводит этот рассказ в кратком изложении на арабском этой же книги под названием «Мухтасар ад-дувал». Точно так же и Кифти, не упоминая об этом событии в своей книге об истории Египта, вместе с тем в другом своем произведении, под названием «Та’рих ал-хукама» («История мудрецов»), приводит его в качестве дополнения к биографии Йахйа Нахви, притом без указания каких-либо источников. Йахйа Нахви и в рассказе Кифти фигурирует в качестве одного из двух героев, а книг по философии оказалось также настолько много, что в течение шести месяцев ими топили все александрийские бани.

Кифти утверждает, что Йахйа Нахви вначале был корабельщиком, а в 40 лет у него возникло сильное желание заниматься наукой, затем он стал философом, врачом, литератором и духовным главой александрийских христиан.
Относительно Йахйа Нахви в рассказе много неясностей. Известно лишь, что еще до возникновения ислама жил философ и духовный глава христиан с таким именем, который написал книгу с опровержением Аристотеля и в защиту христианства, а Ибн Сина в своем знаменитом письме Абу Райхану Бируни отозвался о нем нелестно, заявив, что тот написал свои книги не на основе личных убеждений, а с целью введения христиан в заблуждение. С другой стороны, Ибн ан-Надим в книге «ал-Фихрист» («Свод») говорит о встрече Йахйа Нахви с ‘Амром ибн ал-‘Асом без каких-либо упоминаний об Александрийской библиотеке. А в знаменитой книге «Саван ал-хикма» («Хранилище мудрости») Абу Сулаймана Мантики[460] утверждается, что Йахйа жил во времена правления ‘Усмана (644—656 гг.) и Му‘авии (661—680 гг.). Следовательно, или Ибн ан-Надим и Абу Сулайман приводят беспочвенные утверждения, или тот, кто жил при ‘Амре ибн ал-‘Асе и Му‘авии, не был тем человеком, который под именем Йахйа написал много трудов и являлся духовным главой александрийских христиан. Не исключено, что авторы, придумав­шие рассказ о сожжении александрийских книг, просто воспользова­лись упоминанием имени Йахйа Нахви в трудах Ибн ан-Надима и Абу Су­лаймана. Во всяком случае, бесспорно, что Йахйа Нахви (Иоанн Грам­матик), известный философ, врач, комментатор Аристотеля и глава александрийских христиан, не являлся современником ‘Амра ибн ал-‘Аса и Му‘авийи.

А теперь несколько слов относительно высказываний по данному вопросу Хаджжи Халифы, который жил в XVII в. и, следовательно, относится к числу исламских авторов более поздней эпохи. Он в основном библиограф и составитель библиографических сводов, а не историк. Его известная книга «Кашф аз-зунун» («Вскрытие подозрений») является библиографическим сводом и в этом качестве представляет определенную ценность. Из этой книги приведем одно высказывание Хаджжи Ха­лифы, которое состоит из двух частей. Первая часть этого высказывания гласит:
На заре ислама внимание арабов привлекали науки по трем направлениям: язык, предписания шари‘ата и медицина, которая до определенной степени была им знакома и в которой они нуждались. А другим наукам они не уделяли никакого внимания, ибо считали, что до окончательного укрепления основ ислама распространение иных наук среди населения нежелательно.

До этого момента Хаджжи Халифа излагает правильное мнение. В сле­дующем разделе данной книги, рассуждая об услугах, оказанных Ира­ном исламу, мы будем освещать более подробно вопрос относительно качества развития наук. Исламская наука началась с чтения, фикха и грамматики арабского языка. Вначале таким наукам, как философия, естествознание и математика, никакого значения не придавалось. Интерес к ним появился постепенно. Вторая часть высказывания Хаджжи Халифы гласит:
Даже говорят, что арабы при захвате городов жгли попадавшие к ним в руки книги.

Замечаем, что Хаджжи Халифа, не будучи историком, тем не менее, соблюдает распространенный среди знатоков преданий принцип, т. е. не говорит напрямую что «арабы при захвате городов сжигали книги», чтобы не прослыть сторонником данного заключения, а перед этим утверждением добавляет слово «говорят», т. е. он не считает, что в его время, т. е. в XVII в., некоторые авторы об этом говорят. До этого момента в течение четырех веков об этом упоминали все чаще и чаще, что вполне естественно. Если, например, мы и сегодня станем утверждать, что «говорят, и очень даже часто, будто мусульмане в период раннего ислама сжигали всякую попавшую к ним книгу», то это будет не ложью. Ибо действительно, как мы уже убедились, об этом говорят еще со времен ‘Абд ал-Латифы, Абу-л-Фараджа и Кифти.
Следовательно, Хаджжи Халифа, так же как ‘Абд ал-Латиф и многие другие, не ссылаясь на какие-либо документы, тем не менее ничего нового по этому поводу не сообщает. Он передает только распространенный среди людей слух, не будучи уверенным в достоверности передаваемого им рассказа.

После ‘Абд ал-Латифа это утверждение нашло отражение и в трудах других авторов. И каждый раз, указывая на принадлежность этого утверждения ‘Абд ал-Латифу, тем самым авторы отрицали необходимость его анализа и оценки.
Теперь приступим к критическому анализу рассказа Ибн Халдуна о сожжении книг в Иране. К сожалению, Ибн Халдун в своих высказываниях тоже использует ту же самую неопределенную форму, начиная свои сообщения по данному поводу словами «говорят, что...». Кроме того, в начале своих высказываний он приводит одно предложение, которое еще в большей степени указывает на несостоятельность его сведений. В дан­ном случае он рассуждает, основываясь на своем собственном теоретическом социальном принципе, состоящем в том, что благоустроенность и процветание какой-либо страны неминуемо приводят к развитию в ней рациональных знаний. Поэтому, по мнению Ибн Халдуна, в Иране, который был процветающей и благоустроенной страной, не могло не быть развитых рациональных наук. И далее он утверждает:
Все эти науки, после того как Александр убил Дария, завоевал государство Кеянидов и получил доступ к книгам и неограниченным знаниям иранцев, достались грекам. А когда арабы завоевали иранскую землю, они нашли там многочисленные книги, и Са‘д Ваккас написал письмо, адресованное ‘Амру…

Как нам известно, факты относительно вывоза Александром иранских книг после завоевания этой страны и доступа греков к каким-то новым знаниям в Иране никакими историческими документами не подтверждаются и являются беспочвенными.
Господин Пурдауд, цитируя вышеупомянутое высказывание Ибн Халдуна, конечно же, опускает слова «говорят, что…» и оставляет только ту часть предложения, в которой говорится непосредственно о вывозе иранских книг и знаний в Грецию.
Происхождение слуха, о котором рассказывает Ибн Халдун, совершенно отличается от происхождения слуха, распространенного относительно сожжения книг в Александрии. Слух о сожжении александрийских книг выдуман христианами, чтобы свалить на голову мусульман совершенное ими же преступление, а слух, о котором говорит Ибн Халдун, происходит из среды шу‘убитов. Шу‘убитские и антиарабские настроения не были чужды и самому Ибн Халдуну.
У иранских шу‘убитов был лозунг: «Искусство принадлежит только иранцам». А из вышеприведенного высказывания Ибн Халдуна, по-видимому, напрашивается вывод, что все греческие науки имеют иранское происхождение. Но, как известно, Александр завоевал Иран в век Аристотеля, в тот период, когда греческая культура достигла уже высочайшего развития.

Кроме того, следует отметить, что все приведенные нами высказывания Ибн Халдуна цитировались по его книге «Мукаддима» («Введение»), которая представляет собой философско-социологическое произведение. Однако в его главном историческом труде «Китаб ал-‘ибар ва диван ал-мубтада ва-л-хабар» («Книга поучительных примеров и диван сообщений») подобные высказывания совсем не встречаются. Если бы Ибн Халдун считал данную точку зрения важной, то отразил бы ее в своем главном историческом труде.
Кроме отсутствия документов, касающихся Александрийской библиотеки, помимо того, что все сведения о ней передаются без отсылки к их источнику, существует еще множество иных доводов, говорящих об их недостоверности. В целом история свидетельствует, что эта библиотека была уничтожена еще за несколько веков до возникновения ислама.
Следует отметить, что, в отличие от Александрии, где существование библиотеки с III в. до н. э. по IV в. н. э. подтверждено достоверными источниками, о наличии каких-либо библиотек в Иране никакие исторические факты не свидетельствуют. Если бы в Иране действительно существовали какие-нибудь библиотеки, то это было бы отражено, даже при отсутствии сведений о поджоге подобных библиотек, в каких-нибудь документах либо самими иранцами, либо арабами.

Кроме того, среди иранцев сформировалось течение под названием шу'убийа, которое при наличии факта сожжения иранских книг обязательно зафиксировало бы его и преподнесло со всеми подробностями. Шу‘убийа, вначале священное и справедливое исламское движение, позд­нее превратилось в расистское и антиарабское. Иранские сторонники шу'убийи написали большое количество книг, в которых перечисляли пороки и недостатки арабов. Они придирались к мельчайшим историческим подробностям, преподнося их с точки зрения своих этнических интересов.
В случае сожжения арабами книг и предания огню библиотек (особен­но в Иране) кажется маловероятным, чтобы шу‘убиты, которые во II в. х. (VIII в. н. э.) под влиянием антиарабской политики Аббасидов особенно активизировались, не описали бы эти факты и не преподнесли бы их в качестве великого порока арабов. Случись подобное событие, шу‘убиты преподнесли бы его со стократным преувеличением. Но такие факты шу‘убитами не отмечены, а это означает, что рассказы о сожжении книг мусульманами относятся к области фантазии.
Таковы наши доводы о сожжении книг в Иране и Александрии. В ка­честве заключения следует сказать, что до XIII в. ни в одном источнике (как исламском, так и неисламском) о сожжении мусульманами книг в Египте и Иране абсолютно никаких упоминаний не встречается. Этот вопрос возникает лишь в XIII в. Фиксировавшие данный факт авторы ни на какие исторические источники не ссылаются, что, как минимум, свидетельствует о том, что приведенные ими утверждения не могут быть признаны исторически достоверными. Всякий раз, когда автор говорит о каком-либо событии с использованием неопределенной формулы, такой как «говорят, что…» или «бытует слух..», это, скорее всего, означает, что сам он не убежден в правдивости приводимого им факта.

Кроме того, относящиеся к XIII в. рассказы, которые послужили осно­вой для всех последующих утверждений о сожжении книг исламскими завоевателями, т. е. сообщения ‘Абд ал-Латифа, Абу-л-Фараджа и Кифти, содержат в своих текстах абсолютно ошибочные сведения, что является дополнительным и убедительным свидетельством их недостоверности.
Помимо того о чем мы уже рассказали, относительно сожжения книг (в Иране и Алесксандрии) существуют и другие, исторически выверенные, источники, доказывающие несостоятельность перечисленных нами рассказов даже без учета содержащихся в них фактологических и стилистических ошибок.
Может быть, уважаемый читатель, вы сочтете, что мы слишком растянули рассуждения, опровергающие высказывания относительно сожжения книг в Иране и Александрии и что нам следовало бы ограничиться более краткими сообщениями и минимальным комментарием.

Я согласен, что рассказ о сожжении книг, если рассматривать его как историческое событие, в таких подробностях не нуждается. Но уважаемый читатель должен учесть, что некоторые ученые предпринимают по­пытки преподносить это сообщение вне рамок научного анализа и использовать его в качестве агитационного сюжета. У бесстрастных иссле­дователей, как мусульманских, так и немусульманских, несостоятельность данного рассказа никаких сомнений не вызывает. Но группы людей, так или иначе заинтересованных в агитационном использовании этого рассказа, не си­дят сложа руки, они всячески стремятся использовать его в своих корыстных целях: пропаганда сожжения книг в Иране и Александрии постепенно превратилась в «тактику нападения».

Шибли Ну‘ман в трактате «Александрийская библиотека» пишет:

Известные европейские исследователи, такие как Гиббон, Карлайл, Годфри, Гектор, Ренан и другие, опровергали многие из распространенных в Европе небылиц об исламе, считая их необоснованными. Но среди обывателей эти легенды все еще пользуются популярностью. И следует отметить, что одной из подобных небылиц как раз и является легенда о предании огню Александрийской библиотеки. Европа раструбила об этом на удивление громко. Влияние этой небылицы про­слеживается везде — в романах, книгах по истории и религии и даже в литературе по логике и философии. (Чтобы небылица проникла в па­мять людей глубже и основательнее, под разными предлогами ее поместили в различные книги, в том числе по философии и логике.) Однажды этот вопрос включили даже в билеты вступительных экзаменов в Калькуттском университете (который находился под контро­лем англичан). Сборник этих экзаменационных билетов был издан многотысячным тиражом. Конкретно вопрос состоял в разрешении «дилеммы»: «Если книги соответствуют Корану, то в них нет нужды, а если не соответствуют, то сожги их[461].

Шибли Ну‘ман формулирует очередной вопрос: в чем здесь заключается политика, забота ли это о книгах, которые якобы были сожжены, или здесь преследуется иная цель? Если это забота о книгах, то почему она не проявляется по отношению к тем книгам, которые, как исторически доказано, были со всей беспощадностью сожжены христианами при завоевании Андалусии или во время крестовых походов?

Шибли, отвечая на свой вопрос, в качестве основной при­чины указывает то обстоятельство, что Александрийская библиотека еще до возник­но­вения ислама была ликвидирована самими христианами, а те­перь они разворачивают обширную пропаганду, стремясь взвалить свою вину на мусульман. Основная их цель — сокрытие собственной вины.
Причина, о которой говорит Шибли, по сути своей является одной из основных и относится только к Александрийской библиотеке. Но здесь присутствует и другая причина или, вернее, другие причины. Основным фактором выступает колониализм. Колониализм в области политики и экономики может достигнуть успеха лишь при осуществлении культурной экспансии. Равнодушие народа к своей культуре и своей истории становится главным условием этого успеха. Колониализм достаточно чет­­ко понимает, что культура, на которую опираются мусульмане, явля­ется исламской культурой, и идеология, которой гордятся мусульман­ские народы, — это мусульманская идеология. Все остальное — всего лишь слова, ограничивающиеся рамками симпозиумов, фестивалей, конг­рессов, семинаров и не могущие стать достоянием народных масс. Следовате­ль­но, народ должен быть лишен убеждений, веры и пристрастий, чтобы с готовностью, безропотно следовать западным шаб­лонам.

А чтобы народ стал индифферентным к своей культуре и своей идеологии, равно как и к их провозвестникам, они стремятся убедить молодое поколение в том, что те люди, которые до сих пор воспринимались ими как спасители и воспитатели человечества, фактически были захватчиками; что эти люди, прикрываясь благородными лозунгами, нападали на другие страны, свергали их правящие режимы, а сами не гнушались самых зверских поступков, примером которых является сожжение книг.
И поэтому у уважаемого читателя уже не должен вызывать удивления тот факт, что в экзаменационных билетах Калькуттского университета в Индии, управляемого англичанами, в качестве задачи для логического рассуждения не нашлось лучшего примера, чем вымышленный рассказ о сожжении книг мусульманами. Точно таким же образом иранский автор, написавший учебник для средней школы, изданный десятками тысяч эк­земпляров и предназначенный для духовно пока еще неподготовленных школьников, в качестве логического примера приводит тот же вопрос, который англичане придумали для Калькуттского университета. Пример сформулирован следующим образом:

Индукция по аналогии может быть прерывной и непрерывной, т. е. сложной. Примером подобной индукции могут служить известные слова одного из арабских предводителей, который, желая аргументировать необходимость предания огню сасанидской библиотеки, сказал: «Эти книги могут соответствовать Корану, но могут и находиться в противоречии с ним. Если они соответствуют Корану, то они излишни, а если не соответствуют, то тем более излишни и вредны. А все излишнее и вредное подлежит уничтожению. Т. е. в любом случае эти книги должны быть сожжены[462].
Несколько лет тому назад мне довелось прочитать в исламском учеб­ном заведении «Хусайнийа-йи Иршад» две лекции об Александрийской биб­лиотеке. Я доказал несостоятельность рассказа о сожжении ее мусульманами. После этих лекций я получил письмо от одного правоверно­го. В нем он упрекал меня: мол, почему ты доказываешь ложность это­го предания? Если даже это неправда, то пусть народ говорит об этом. Ибо это полезная ложь, которая является своего рода пропагандой против ‘Умара ибн ал-Хаттаба и ‘Амра ибн ал-‘Аса.

Этот досточтимый правоверный думает, что все слухи, распространяемые от Европы до Индии, на основе которых пишут книги, издают романы и которые даже, чтобы они закрепились в памяти людей, вносят в учебники по логике и философии и формулируют в качестве экзаменационных вопросов, на самом деле направлены против ‘Умара или ‘Амра ибн ал-‘Аса, или служат шиизму и способствуют разоблачению против­ников Повелителя Правоверных ‘Али (мир ему!). Эти люди не догадыва­ются, что речь здесь идет исключительно об исламе. Они не знают, что в современном мире действенным оружием против той или иной религии являются не схоластические споры и не веские аргументы и логические умозаключения. В современном мире способ постановки вопроса о куль­турных и цивилизационных ценностях последователей той или иной религии может быть действенным оружием, направленным против этой религии или на ее поддержку.

Деяния ислама в Иране

Ознакомление с содержанием предыдущих страниц этой книги позволяет представить истинное положение нашей родной страны в период раннего ислама. Итак, что ислам отнял у Ирана и что он ему дал?
Вспомните краткое содержание изложенного материала. Вы увидите, что первым, что отнял ислам у Ирана, были идейный разброд и конфессиональная разобщенность. Взамен ислам дал Ирану единство убеждений. Впервые в нашей стране оно стало реальным благодаря исламу. Впервые в восточной, западной, северной и южной частях страны к общей философии приобщилось население, состоявшее из говоривших на разных языках семитов и арийцев, связи между которыми до той поры устанавливались только с помощью силы и властных институтов. Они обрели общее мы­ш­ление, общую мечту, общий идеал, между ними возникло чувство братства. Это было единство, которое хотя и создавалось постепенно, в течение четырех веков, но в конечном счете восторжествовало, и в настоящее время около 98 процентов народа страны живет с этим чувством единства в сердце. Примерно столько же времени правил в Иране режим зороастрийских жрецов-мубадов, безрезультатно пытавшийся создать единство убеждений народа на основе зороастризма. Но именно ислам, несмотря на то что политическое господство арабов по истечении двух веков полностью было ликвидировано, благодаря своей духовной привлекательности и силе убеждения смог добиться решительного успеха в Иране и нескольких других странах.

Ислам преградил путь распространению христианства в Иране и в целом на Востоке. Мы не можем однозначно сказать, что было бы, если бы Иран и весь Восток стали бы христианскими. Но можно с большой долей вероятности предположить, что их ждала бы судьба других христианских стран, т. е. темная пора средневековья. В то время, когда христианские страны переживали средние века, Иран в авангарде других исламских стран стал знаменосцем великой цивилизации, которая называется исламской.
Ислам устранил преграды, мешавшие иранцам проявить свои способности среди других наций и не позволявшие им должным образом воспользоваться достижениями соседних народов. Ислам для иранцев открыл двери в другие страны, а равно и двери Ирана для других культур и цивилизаций. Все это принесло иранцам двоякие плоды: во- первых, они смогли проявить свои таланты и свой интеллект, и многие народы признали их ведущую роль и наставничество; во-вторых, путем ознакомления с другими культурами и цивилизациями они смогли внести огромный вклад в формирование великой мировой цивилизации.

В результате мы видим, как впервые в своей истории иранцы становятся признанными духовными и религиозными предводителями других народов. Например, иранец Лайс ибн Са‘д был авторитетом среди египтян в области фикха; другой иранец, Абу Ханифа (699—767), несмотря на то что в самом Иране имел мало последователей из-за приверженности его населения шиитскому мазхабу, среди других народов стал общепри­знанным религиозным предводителем. Иранцы, такие как Абу ‘Убайда Му‘аммар ибн ал-Масни (742—833), Васил ибн ‘Ата (699—749) и многие другие, становятся признанными авторитетами в области калама (исламской схоластики), а Сибавайх (765—796) и Кисаи[463] заслуживают признания как имамы (предводители) арабской грамматики и лексикологии.

Здесь уместно привести следующий рассказ.

Хишам ибн ‘Абд ал-Малик[464] в беседе с одним ученым из Куфы спросил: «Знаешь ли ты улемов, которые сегодня в исламских городах являются признанными и могут выносить вердикты?» Тот ответил: «Да, знаю». Хишам вновь обратился к нему с вопросом: «Кто нынче является факихом Медины?» Он ответил: «Нафи‘». — «Нафи‘ маула или араб?» — «Он из маула». — «Кто является факихом Мекки?» — «‘Ата ибн Аби Раббах». — «Он маула или араб?» — «Он маула». — «А кто является факихом Йемена?» — «Тавус ибн Кайсан». — «Маула он или араб?» — «Он — маула». — «А кто является факихом Йамамы?» — «Йахйа ибн Касир». — «Он маула или араб?» — «Маула». — «Кто нынче факих Сирии?» — «Макхул». — «Он маула или араб?» — «Он тоже маула». — «Кто является факихом Джазиры?»[465] — «Маймун ибн Махан». — «Он из маула или из арабов?» — «Он маула». — А кто нынче факих Хорасана?» — «Заххак ибн Мазахим». — «Он маула или араб?» — «Он маула». — «А кто является факихом Басры?» — «Хасан и Ибн Сирин». — «Они арабы или маула?» — «Оба они маула». — «А кто факих Куфы?» — «Ибрахим Нах‘и». — «Он маула или араб?» — «Он — араб».
Хишам сказал: «Чуть сердце у меня не разорвалось. Всех ты называл маула, хорошо, что хоть один из них является арабом»[466].

В какое время еще иранцы были удостоены чести стать религиозными предводителями на огромных просторах Хиджаза, Ирака, Йемена, Сирии, Джазиры, Египта и в других землях? В последующие века это предводительство распространилось на еще более обширные территории.
Интересно, что англичанин Джон Мелком I и II в. х. (VII — начало IX в. н. э.), которые фактически были периодом ренессанса и процветания научного таланта иранцев, характеризует как эпоху безмолвия и стагнации. Тем самым он стремится представить этот вопрос с политической точки зрения, посмотреть на него сквозь призму расовых предрассудков, усиленно пропагандировавшихся колониализмом в XIX в. С точки зрения Джона Мелкома, важным следует считать только то, представители какого этноса правят народом, при этом положение народных масс и то, в чем они выиграли и в чем проиграли, совсем не учитывается. Таким людям, как сэр Джон Мелком, например, не жалко, что Хаджжадж ибн Йусуф[467] занимался истреблением людей и угнетал народ. Они сожалеют лишь о том, что то, что делал Хаджжадж ибн Йусуф, не совершил какой-либо иранец. Впрочем, перейдем от вводных замечаний к изложению сути вопроса.

История Ирана периода после распространения ислама представляется очень интересной благодаря научному и культурному энтузиазму иранцев, которые, подобно жаждущему, устремились к родникам науки и смогли проявить свой талант в различных направлениях, впервые в истории став признанными предводителями других народов (что продолжалось с I по VII в. х.).
С другой стороны, эти открывшиеся двери позволили иранцам наряду с исламской культурой и исламскими науками познакомиться с научными и культурными достижениями греков, индийцев, египтян и других народов, что создало благоприятные условия для формирования величественной исламской культуры, процветания таких великих талантов, как Ибн Сина, Фараби, Абу Райхан Бируни, хваджа Насир ад-Дин Туси, ‘Умар Хаййам, и сотен других крупных знатоков естественных, математических, исторических, географических, медицинских, литературных, философских наук, выдающихся представителей ‘ирфана.

Поэтому достойно сожаления утверждение Пурдауда, который говорит:

Если бы не арабское нашествие и не семитская культура, то наши ученые, такие как Ибн Сина и ‘Умар Хаййам, написали бы все свои книги в стиле «Данишнама»[468] («Книга знаний») и «Наурузнама»[469] («Книга о Наурузе»), тогда персидский язык был бы более богатым и открытым[470].
Если бы не было арабского завоевания и продолжала сохраняться стена, которую возвели вокруг Ирана мубады, преградив путь иранским талантам, разве возможно было появление таких гениев, как Ибн Сина и Хаййам, которые написали бы «Данишнама», «Наурузнама» и тысячи других произведений на персидском языке? Все эти подаренные миру талантливыми иранцами произведения на персидском и арабском языках есть результат все того же арабского завоевания, преодоления заградительной стены мубадов и знакомства иранцев с богатой религиозной культурой, в которой изучение наук считалось обязанностью каждого мусульманина.
Высказывания Пурдауда равносильны утверждению о том, что если бы не было солнца и его жар нами не ощущался, то нам бы было легче работать. Но ведь без солнца не было бы и дня.
Эти достижения иранцев стали результатом не только преодоления пре­град на их пути и открытия дверей для общения с различными странами мира. Другим действенным фактором здесь является преодоление ранее установленных классовым обществом и мубадами преград на пути образования народных масс. Ислам не признавал аристократизм и сослов­ное превосходство и не считал науку и образование привилегией ду­ховенства или какого-либо конкретного сословия. С точки зрения ислама, сапожник и гончар в вопросах образования обладали теми же правами, что и принц по крови. Кстати, гении в основном происходили из среды де­тей сапожников и гончаров. А преодоление этих преград позволило иранцам занять свое достойное место как в качестве предводителей дру­гих народов, так и в строительстве величественного здания исламской ци­вилизации.

Ислам способствовал развитию самопознания иранцев и прославил их во всем мире. Тем самым была доказана несостоятельность утверждения о том, что иранцы якобы талантливы только в военном деле, а особого научного таланта у них не наблюдается. Отставание иранцев в определенные этапы истории было связано не с отсутствием талантов, а с цепями зороастрийского режима правления, в которых этот народ оказался. Поэтому в исламский период иранцам удалось в высшей степени продемонстрировать свою научную гениальность.
Режим мубадов с присущей ему тенденцией к подавлению талантов стал причиной того, что некоторые иностранные исследователи давали низкую оценку таланту и способностям иранцев. Например, Гюстав Ле Бон говорит:
Значимость иранцев в политической истории мира была очень вы­сока, а в истории цивилизации, наоборот, весьма незначительна. В те­чение двух веков, когда иранцы правили значительной частью Древнего мира, ими была создана чрезвычайно могущественная империя. Но в науках, ремеслах и литературе ничего значительного они не создали. Они не добавили ничего нового в научную сокровищницу, созданную другими народами, на смену которым они пришли… Иранцы были не создателями, а распространителями цивилизации, и с этой точки зрения их вклад в создание цивилизации незначителен[471].

Французский историк Клеман Юар, автор книги «Иран-и бастани ва тамаддун-и Иран» («Древний Иран и иранская цивилизация»), пишет:

Это было милитаристское государство, в котором трудно было пред­ставить развитие науки, ремесла и технологий; и греческие врачи, вос­питанные в школах Средиземноморья, в Иране считались единственными представителями науки. Точно так же только деятели искусства из других стран, такие как греки, лидийцы и египтяне, на этой земле могли быть представителями ремесел и искусства. Счетоводами в этой стране были семиты — халдеи и арамейцы[472].

Джордж Роулинсон в своей книге «Салтанатхай-йи панджгана-йи бузург-и ‘алам» («Пять великих монархий Востока») говорит:

Древние иранцы никак не способствовали процветанию науки и знаний. Дух и талант этого народа никогда не подходили для изысканий, требующих терпеливости и выдержки, а также для кропотливых исследований и поисков, необходимых для научного развития… Иранцы с самого начала и до конца своего правления не испытывали никакого интереса к изучению наук. Они думали, что для доказательства их духовного величия достаточно лишь дворца в Сузах, дворцового комплекса Персеполиса, а также мощного государственного и административного аппарата[473].
Несомненно, такого рода заявления вырастают на почве беспричинной ненависти к иранскому народу. К тому же подобная характеристика древних иранцев (доисламского периода) кажется явным преувеличением (об основе иранской цивилизации позднее мы будем рассуждать более подробно). При рассмотрении этого вопроса нельзя возлагать ответственность за все недостатки на отсутствие у иранцев таланта, тем самым объясняя грехи мубадов отсутствием у иранцев способностей. Доказательством этого положения является то, что в исламский период этот народ на службе исламской культуры и цивилизации проявил высшие образцы талантливости и гениальности. Господа Гюстав Ле Бон, Клеман Юар и Роулинсон также признают данное положение, тем не менее они здесь ошибочно говорят об «арабской цивилизации», тогда как эта цивилизация по сути своей не являлась иранской или индийской точно так же, как не могла быть и только арабской.

Ислам доказал, что вышеупомянутое мнение об иранцах в корне ошибочно. Ислам продемонстрировал талант и гений иранцев и им самим, и всему миру. Другими словами, иранец благодаря исламу познал самого себя, а затем продемонстрировал свои познания всему человечеству.
Почему до распространения ислама из числа иранцев не вышли хотя бы такие фигуры, как Лайс ибн Са‘д, Нафи‘, ‘Ата, Тавус, Йахйа, Макхул и сотни других, ставших духовными предводителями египтян, иракцев, сирийцев, йеменцев, жителей Хиджаза, Марокко, Алжира, Туниса, Индии и Пакистана, Индонезии и даже Испании и части Европы?
С точки зрения правивших в Иране политических и религиозных сил приход ислама был нашествием, а с точки зрения народных масс и иранской нации — революцией в полном смысле этого слова. Ислам полностью поменял мировоззрение иранцев, избавил их от дуалистических суе­верий и присущих им крайностей. Действительно, ислам избавил иранцев от дуализма, который еще недавно характеризовался как «особенность иран­ской ментальности», просуществовал среди народа несколько тысячелетий и против которого Заратуштра вел долгую безуспешную борьбу.

Что делает революция? Она меняет взгляд на мир; вооружает программой, целью и идеологией; изменяет мысли и убеждения, переворачивает общественную структуру; является явлением «принижающим и возвышающим», т. е. принижает элиту и повышает в правах угнетенные слои народа; возрождает в более живой и действенной форме нравы и наклонности; формирует дух сопротивления и протеста против притеснителей; порождает энтузиазм, энергию и убежденность; приводит в движение свежую кровь. Разве не таковы особенности социальной революции? И не случилось ли все это в Иране под воздействием ислама?
Говорят также о насаждении ислама мечом. Да, это имело место. Но что было сделано мечом ислама? Меч ислама свергнул сатанинские режимы, избавил народ от ненавистной тени мубадов, освободил 140 миллионов людей от цепей рабства и принес свободу угнетенным массам. Меч ислама всегда был занесен над головой угнетателей и на пользу угне­таемым укорачивал руки притеснителям. Меч ислама всегда вынимал­ся из ножен ради угнетенных и обездоленных: «И почему бы не сража­ться вам во имя Бога и ради обездоленных мужчин, женщин и детей?»[474]
Ислам отнял у Ирана дуализм, огнепоклонство, почитание хаомы и поклонение солнцу, а взамен принес единобожие и поклонение Единому Господу. С этой точки зрения ислам оказал Ирану больше услуг, чем Аравии, ибо арабы были приверженцами (как это было уже нами отмечено) культового язычества, которое проявлялось в характере их поклонения. Иранское же язычество проявлялось также и в форме признания сотоварищей Господа.

Ислам заменил представление о рогатом, оперенном, кудрявом, бородатом и усатом Боге с посохом в руке, накидкой на плечах и короной на голове мыслями о вечно живом[475], превышающем всяческие представления, недоступном описанию[476] Боге. Это — Бог, Который существует везде и во всех вещах[477], и ничто не существует с Ним. Это Господь, Который является началом и концом, явным и сокровенным[478], Который постигает взоры, но взоры Его не постигают[479].
Ислам научил иранцев всем формам единобожия: сущностному, атрибутивному и действенному. Ислам был основан на принципах такого единобожия, которое, опираясь на философские основы, само по себе является двигателем процесса мышления.
Ислам удалил из жизни иранцев такие суеверия, как девятитысячелетняя война Ахура-Мазды и Ангро-Манью, тысячелетнее жертвоприношение Зурвана ради рождения у него ребенка, рождение Ангро-Манью в результате сомнения в необходимости жертвоприношения; молитвы про­тив дэвов; нелепые церемонии, связанные с поклонением огню; выде­ление яств и вина для мертвых, гимны в честь солнца и луны (четыре раза в день), охрана огня от воздействия дневного света, запрещение по­гребения усоп­ших, церемония очищения после прикосновения к мертвым и телу менструирующей женщины, запрещение мыться в теплой во­де, освящение умывания коровьей мочой и сотни других несуразных ве­рований.

Взамен ненужных гимнов в честь солнца и огня, присмотра за огнем и коленопреклонения перед ним ислам предложил другую, в высшей степени рациональную, исполненную духовности, красоты и смысла моли­тву. Азан (призыв к молитве), пост, хаджж, коллективный и пятничный намаз, мечети и храмы, полные познания и духовности, богопоминание, мудрые и поучительные молитвы ислама являются красноречивым подтверждением этой мысли.
Ислам в Иране, вопреки христианству, манихейству и маздакизму (и в соответствии с учением Заратуштры), отменил принцип несовместимости телесного и духовного счастья, противоречия между мирскими и потусторонними явлениями. Он осудил также господствовавшие в то время в Иране философские течения, основанные на чрезмерном воздержании и аскетизме, на предосудительности половых связей и освящении безбрачия для избранных (в манихействе и маздакизме), безбрачии кардиналов и пап (в христианстве). Одновременно с признанием необходимости духовного очищения[480] ислам также осудил воздержание от чистых и дозволенных земных благ[481].

Ислам коренным образом преобразовал имевшее очень древние корни сословное общество того периода, все законы и традиции которого зиж­ди­лись на двух основах — род (происхождение) и собственность, и создал новое общество, основанное на достоинстве, знаниях, усердии, деяниях и благочестии.
Ислам отменил принцип наследственности, сословности и професси­ональности для духовенства, объявив главными принципами в этой сфере знания и благочестие, без учета классового и сословного происхождения.
Ислам навсегда ликвидировал представление о небесном происхождении царей.

Кристенсен пишет:

Сасанидские цари на барельефных надписях заявляли о своей при­верженности Мазде, но вместе с тем они называли себя еще и божественными, происходящими из рода богов[482].

Эдвард Браун по этому поводу говорит:

Вероятно, принцип божественности царей ни в одной стране не имел столь твердых приверженцев, как это было в Иране. По утверждению Нелдеке, действия тех, кто, не происходя из царской семьи, претендует на царство и узурпирует власть (как это было с Бахрамом Чу­бином, который был из сословия аристократов), считаются немы­сли­мым злодеянием и высшей степенью бесстыдства.
Поэтому народ привык думать, что только один род имеет право на власть. Эдвард Браун в качестве примера указывает на известный рассказ о встрече Бахрама Чубина во время его бегства с одной пожилой женщиной, которая упрекает его в том, что он претендует на царство, не будучи царского рода. А доктор Махмуд Сана‘и в своей книге «Свобода индивида и государственная мощь», рассуждая о воззрениях современных европейских философов на божественное право, пишет:
Это не новая теория, и, вероятно, ее истоки следует искать в нашей истории. Согласно воззрениям древних иранцев, таков смысл Божественного фарра (сияния)[483].

Ислам категорически отверг и этот принцип. В исламе царское происхождение не признается. Способность к этому могли проявить сын медника, сын рыбака, сын раба и сын дарвиша[484]. Представители всех социальных сословий могли благодаря своим стараниям и прилежности достичь высочайших постов.
Ислам стер из памяти иранцев старые представления о необходимости принадлежать к царскому роду, для того чтобы править, а равно мысль о принадлежности духовного статуса особому сословию. Ислам вывел из употребления принцип аристократического правления и сформировал новый подход к этому вопросу, основанный на принципе демократии и народовластия.
Ислам юридически утвердил права женщин и упразднил безоговорочную полигамию в форме гаремов, разрешая ее в определенных и социально необходимых пределах с условием признания равноправия жен­щин и учетом возможностей мужчин.

Женщины во временное пользование, представительское бракосочета­ние, браки с близкими родственниками, права собственности мужчины на супругу исламом были отменены.
Ислам был настоящим благом не только для принявших ислам иранцев. Он оказал заметное влияние и на зороастризм и опосредованно стал причиной глубоких реформ в этой религии.

Ранее мы цитировали Кристенсена:

После падения государства Сасанидов, выступавшего защитником и опорой священнослужителей, мубады почувствовали необходимость принятия чрезвычайных мер, которые позволили бы предотвра­­тить окончательное падение зороастризма. Эти меры были осуществлены: отказавшись от веры в Зурвана и связанных с ней детских мифов, они вновь вернулись к зороастризму, очищенному от зурванитской примеси.
Услуги ислама Ирану и иранцам не ограничиваются первыми веками после распространения мусульманства. С момента распространения ислама в Иране все грозившие этой стране беды были преодолены с его помощью. Именно ислам способствовал ассимиляции монголов, превратив этих жестоких людоедов в почитателей и защитников науки. Ислам возвысил род Чингизидов до уровня Мухаммада Худабанде[485], а из рода Тимура воспитал мирзу Байсанкура[486] и амира Хусайна Байкара[487].

И ныне именно ислам стойко борется против разрушительной философии и является источником гордости и достоинства для нашего народа. Предмет гордости иранцев сегодня не Авеста и Зенд, а Коран и «Нахдж ал-балага».
Завершая рассуждения об услугах, оказанных исламом Ирану, приступим к рассмотрению услуг, которые были оказаны исламу Ираном.


_________________________
[459] Джамал ад-Дин Абу-л-Хасан ‘Али ибн Йусуф ал-Киф­­­ти (Ибн ал-Кифти) (1172—1248) — арабский биограф. Долго жил при дворе Салах ад-Дина, потом служил его сыну. Из его сочинений до нас дошли только извлечения из его жизнеописаний греческих, сирийских и мусульманских писателей в области точных наук «Та’рих ал-хукама» («История мудрецов»), которые служат важнейшими источниками по истории этих отраслей знания.
[460] Мантики, Абу Сулайман Мухаммад ибн Тахир ибн Бах­рам Биджистани (ум. 1005) — известный философ, один из приближенных дайламитского правителя ‘Адуд ад-Даула, написал комментарии к трудам Аристотеля.
[461] Шибли Ну‘ман. Александрийская библиотека. С. 6.
[462] Сийаси ‘Али Акбар. Мабани-йи фалсафа («Основы философии»). С. 254.
[463] Кисаи, Абу-л-Хасан ‘Али ибн Хамза (728—806) — извест­ный знаток Корана и арабской лексикологии, уроженец иранского городка Киса.
[464] Хишам ибн ‘Абд ал-Малик (724—743) — один из умаййадских халифов; значительным событием периода его правления является разгром тюрк­ских войск в Центральной Азии и включение ее в состав халифата.
[465] Джазира (от араб. джазира — «остров») — одно из арабских названий Месопотамии.
[466] Абу Захра Мухаммад. Абу Ханифа, хайатуху ва ‘асруху, фикхуху ва ара’у­ху («Абу Ханифа, его жизнь, его эпоха, его фикх и его мысли»). С. 15.
[467] Хаджжадж ибн Йусуф (ум. 714) — военачальник и сановник умаййадского халифа ‘Абд ал-Малика (685—705). Кровавые расправы с недовольными в Иране и Хорасане, куда в 694 г. Хаджжадж был послан правителем, сделали его имя синонимом алчного грабителя и палача.
[468] «Данишнама-йи ‘Алайи» — книга Ибн Сины, написанная на персидском языке по поручению исфаганского правителя ‘Ала ад-даула.
[469] «Наурузнама» — книга ‘Умара Хаййама, написанная на фарси и посвященная истории и особенностям древнеиранского праздника Науруз. Наряду с этим в книге рассказывается о золоте, кладах, кольцах, мечах, луке со стрелой, пере, вине и т. д., что делает ее более значимой.
[470] Иттила‘ат. 29 абана 1347 (20 ноября 1968 г.). № 12745.
[471] См.: саййид Мухаммад Джамалзаде. Халкийат-и ма иранийан («Наше иранское созидание») со ссылкой на книгу «Тамаддунат-и кадими» («Древние цивилизации») Гюстава Ле Бона. С. 93.
[472] Там же. С. 108.
[473] Там же Мухаммад Джамалзаде. Халкийат-и ма иранийан. С. 81—82.
[474] Коран, 4:75.
[475] Коран, 2:255. — «Нет божества, кроме Бога [Единого], вечно живого, вечно сущего».
[476] Коран, 37:180. — «Пречист Господ твой — Господь величия. Превыше Он того, что приписывают Ему».
[477] Коран, 57:4. — «Где бы ни были вы, всюду Аллах с вами».
[478] Коран 57:3. — «И первый Он и последний, явный и сокровенный».
[479] Коран 6:103. — «Ни один взор не постигает Его, а Он постигает все взоры».
[480] Коран, 91:9, 10. — «Преуспел тот, кто душой очистился. Понес урон тот, кто [злое] в душе сокрыл».
[481] Коран, 7:32. — «Так кто же смеет объявлять запретными прекрасные дары Господа и благую снедь?»
[482] Кристенсен А. Иран в эпоху Сасанидов. С. 284.
[483] Сана‘и Махмуд. «Азад-и фард ва кудрат-и даулат» («Свобода индивида и государственная мощь»). С. 5.
[484] Саффариды были по происхождению медниками, Дайламиты — рыбаками, Газнавиды — рабами, а Сафавиды — дарвишами.
[485] Худабанде, Мухаммад Улджайту (1304—1316 гг.) — первый монгольский шах Ирана, стал последователем шиизма и отчеканил имена шиитских имамов на своих монетах.
[486] Байсанкур ибн Шахрух Мирза (1399—1468) — тимуридский принц, брат Улугбека. Отличался прекрасным литературным вкусом, покровительствовал поэтам, историкам, каллиграфам и художникам. Сам был хорошим каллиграфом.
[487] Хусайн Байкара ибн ‘Умар Шайх ибн Тимур (1438— 1506) — тимуридский принц, правивший в Хорасане. Покровительствовал литераторам, философам и поэтам, сам писал стихи, дружил с ‘Али Широм Нава’и и ‘Абд ар-Рахманом Джами.