Иран и ислам: история взаимоотношений
 
Нравственно-этическая система

Мы не располагаем достаточными источниками для того, чтобы судить о нравственности и общественной этике иранского народа в указанный период. Но можно найти ряд косвенных сведений, которые показывают, каковы были нравственность и мораль этого общества.
Существуют две разновидности нравственно-духовного состояния: природная и приобретенная. Природная нравственность отдельного народа определяется его этническими и климатическими особенностями. Наследственность, естественная и географическая среда оказывают на духовные и нравственные особенности человека такое же воздействие, как и на его физические особенности, как то: цвет кожи, глаз, волос и те­лосложение. С одной лишь разницей, что родовой фактор, т. е. наследст­венность, под воздействием межэтнических смешений, брачных союзов и переселений может подвергаться изменениям, а географическому (реги­о­нальному) фактору свойственно относительное постоянство. Чувствитель­ность и доброта, отзывчивость, гостеприимство, остроумие и со­об­разительность, стремление к респектабельности и сокрытию своей бедности — это качества, которыми иранцы славились всегда.

Приобретенная нравственность зависит от уровня культуры, прежде всего, от уровня культуры гуманитарной и духовной, а не промышленной и технологической. Эта форма нравственности, с одной стороны, зависит от формы обучения и воспитания, а с другой — от общественного строя, преобладающих традиций и правил поведения в обществе. Влияние обучения и воспитания является прямым, а влияние общественной среды — опосредованным.
Важная часть общего духовно-нравственного состояния общества — реакция индивидов на различные течения социальной жизни и особенно на традиции и законы, непосредственно влияющие на их жизнь.
Иранцы с точки зрения естественной или наследственной, а также природной нравственности всегда занимали высокое положение. С древнейших времен они славились своими высокими нравственными качествами. Геродот, известный древнегреческий историк V в. до н. э., происходивший из Малой Азии и названный отцом истории, дал общую ха­рактеристику иранцев своей эпохи. Описания Геродота являются своего рода фиксацией совокупности положительных и отрицательных (но, все- таки, больше положительных) качеств[387].

Другим древнегреческим историком, давшим характеристику иранцам, был ученик Сократа, Ксенофонт, живший примерно век спустя после Геродота. Но, в отличие от Геродота, описавшего период расцвета Иранской империи, Ксенофонт был свидетелем упадка Ирана. Он приводит краткое сравнение нравственных качеств иранцев периода Кира II Великого и своих современников и говорит о некотором ухудшении нравственности у иранцев в современную ему эпоху[388].
По уровню своей природной нравственности иранцы стоят если не выше, то, во всяком случае, не ниже других народов. Во избежание мно­го­словия мы воздерживаемся от перечисления положительных и отрицательных духовных качеств иранцев.
В исламских преданиях относительно нравов и духовных качеств иран­цев содержатся положительные и хвалебные отзывы, особенно о двух из них: во-первых, свободомыслие и отсутствие фанатизма; во-вторых, любовь к наукам.

В благословенном айате Корана говорится: «Если бы ниспослали Мы Коран неарабам некоторым и если бы он возвестил бы им его, то не уверовали бы они в него»[389]. Т. е. если бы Коран был ниспослан неарабам, то они бы его просто не приняли бы. Имам Джа‘фар ас-Садик (мир ему!) напоминал: «Действительно, если бы Коран был ниспослан ‘аджамам, то арабы не уверовали бы в него, но он был ниспослан арабам, а ‘аджамы уверовали, это положение говорит о превосходстве ‘аджама»[390].
Кроме того, имам Джа‘фар ас-Садик (мир ему!) также изрек: «Тот, кто принял ислам по своему желанию, лучше того, кто принял его из страха. Арабские мунафики (лицемеры) приняли ислам из страха, и вера у них ненастоящая, а иранцы приняли ислам по собственному желанию»[391].
По словам ‘Абд Аллаха ибн ‘Умара[392], однажды досточтимый Пророк (да благословит Аллах его и род его!) изрек: «Во сне видел стадо черных овец, с которым смешалось стадо, состоящее из белых овец». Лю­ди спросили: «О Посланник Аллаха! А каково толкование этого сна?» Пророк (да благословит Аллах его и род его!) в ответ молвил: «Это означает, что ‘аджамы будут с вами единой религии и кровь ваша смешается с их кровью, т. е. они примут вашу религию и между вами и ими установится кровное родство». Люди с удивлением спросили: «Так, зна­чит ‘аджамы также станут мусульманами и между нами установится кровное родство?» Пророк (да благословит Аллах его и род его!) изрек: «Это так. Если даже вера возвысится до созвездия Плеяд, мужи из числа ‘аджамов достигнут ее»[393].

Кристенсен несколько заключительных страниц своей книги посвятил нравственным и духовным качествам иранцев. Он пишет:

Иранский мир в той форме, в какой его узнали западные историки, такие как Аммиан Марцеллин и Прокопий[394], давшие описания его от­рицательных и положительных сторон, кажется нам абсолютно аристократическим обществом. Это общество представляли только выс­шие социальные сословия, придавшие ему специфические особенности.
Пояснения Аммиана Марцеллина, подробно пересказанные Кристен­сеном, полностью посвящены образу жизни аристократического сословия, и, естественно, в них преобладают отрицательные особенности над положительными качествами. Положительных качеств встречается немного. Однако нам нет нужды пересказывать эти описания.

А Кристенсен отмечает:

Арабские авторы хвалят и превозносят Сасанидское государство, считавшееся образцом восточного правления, и отмечают величие иранского народа.

Затем он со ссылкой на некую неизвестную нам книгу под названием «Хуласат ал-‘аджа’иб» («Краткое описание чудес») говорит:

Все народы мира признавали превосходство иранцев, особенно в та­ких делах, как государственное правление, военные искусства, изо­бразительное искусство, кулинария, изготовление лекарств, ношение одежды, учреждение административных единиц, аккуратность в хране­нии и использовании домашней утвари, поэзия, составление и достав­ка писем, ораторское искусство, интеллектуальные способности, акку­ратность и опрятность, правдивость и восхваление своих правителей. Во всех этих вопросах превосходство иранцев над другими народами мира бесспорно. История этого народа служила образцом для тех, кто после них приступил к налаживанию государственных вопросов.

Интересно, что Кристенсен после перечисления всех этих качеств добавляет:

Иранцы в течение долгих веков сохраняли за собой роль духовного лидера среди всех исламских народов, но их нравственный и полити­ческий потенциал после падения государства Сасанидов подвергся упадку. Причина подобного упадка не в том, что, как считают некоторые исследователи, ислам по твердости моральных устоев уступал зороастризму. Одной из причин упадка иранского народа является уста­новление «правления простолюдинов», пришедшего вместе с ис­ламом. Произошло постепенное растворение аристократической про­слойки среди масс простого народа, и, следовательно, ослабли и качества, сделавшие эту прослойку привилегированной.
Конечно, Кристенсен, говоря о моральной силе наряду с политическим потенциалом, имеет в виду политическую мораль, находящуюся в противоречии с человеческой моралью. С точки зрения политической морали, т. е. с позиции Кристенсена, упадок аристократической прослойки, этого незначительного меньшинства, которое сосредоточило в своих руках всю собственность и полноту власти, ограничило права абсолютного большинства народных масс, заставив их служить себе и эксплуатируя их, и создало на этой основе мощный государственный аппарат, заслуживает сожаления. А с точки зрения человеческих ценностей и человеческой морали — падение аристократической прослойки и тем самым создание возможности для «правления масс» не только не вызывает сожаление, но, наоборот, достойно восхищения.

О состоянии образования и просвещения в эпоху Сасанидов мы достаточной информацией не располагаем. Известно, что система образования ограничивалась деятельностью хирбадов. Они обучали людей содержанию Авесты, и ничего другого у них не было.
Социальный и семейный уклад того периода является самым надеж­ным зеркалом, в котором могут наилучшим образом отражаться нравственные качества иранцев той эпохи. Члены общества и семьи тогда были далеки от равенства и справедливости. Ранее мы достаточно подробно говорили об особенностях этих двух общественных институтов.
В обществе, где нет равенства, люди делятся на два класса (сословия): состоятельное, обеспеченное меньшинство и бедное, нуждающееся боль­шинство.

Состоятельный и обеспеченный класс в зависимости от своего положения становится носителем одной морали, а бедный и нуждающийся — другой. Но ни один из этих классов не является носителем человеческой морали, основанной на равенстве и справедливости. В этом обществе класс имущих обычно является самодовольным, эгоистичным, избалованным и изнеженным, праздным и ленивым, трусливым, нетерпеливым, податливым, обидчивым, расточительным и ищущим наслаждения и удовольствий. Эти качества в той или иной степени встречаются и в описаниях упомянутого нами Аммиана Марцеллина относительно иран­ской аристократии. А нуждающийся класс в подобном обществе пессимистичен, злобен, недоволен, недоброжелателен, мстителен, надеется на случайное везение, не верит в порядок и справедливость в мире.
Несмотря на отсутствие достоверного исторического описания состо­яния иранских народных масс, в подобном классовом обществе по-иному быть не могло.
В Иране с населения взималась подушная подать, но сословия, которые фактически могли внести больше денег, от налогов были освобождены. Ануширван, реформировавший налоговую систему страны, все же «освободил от налогов купцов, аристократию, воинов, жрецов, писцов и других государственных служащих»[395]. Естественно, подобная дискриминация служила поводом для недовольства и восстаний со стороны несшего налоговое бремя сословия.
По некоторым историческим событиям того периода можно в той или иной степени судить о моральном облике народных масс.

Так Ибн ал-Асир в своей книге «Камил фи-т-та'рих» пишет:

Рустам Фаррухзад, выступив в поход против воинов ислама в Ме­сопотамии, по пути встретился с одним арабом. Араб, немного погово­рив с Рустамом Фаррухзадом, убедился, что иранцы потерпят пораже­ние. Рустам с усмешкой сказал: «Так, значит, мы должны помнить, что отныне находимся в вашем распоряжении?» Араб в ответ молвил: «Это ваша порочность уготовила вам подобную участь». Рустам, рас­сердившись на араба, велел обезглавить его. Спустя некоторое время они достигли г. Бурса и разбили лагерь. Воины Рустама, смешавшись с толпой, стали грабить людей, насиловать женщин, а затем, напившись вина, подняли шум и устроили беспорядки. Люди с воплями и крика­ми обратились с жалобой к Рустаму. В ответ он отдал приказ, в кото­ром говорилось: «О иранцы! Мне теперь уже стало ясно, что тот араб был прав, утверждая, что наша порочность уготовила нам зловещую судьбу. Теперь мне ясно, что арабы победят, ибо они по моральным качествам превосходят нас. Воистину, раньше Господь помогал вам добиться победы над врагами, ибо тогда вы были добропорядочными, творили добро и защищали людей от угнетателей. Теперь, когда вы уже изменились, божественные блага обязательно будут у вас отняты»[396].

Сожжение книг в Иране и Египте

Одним из вопросов, который должен быть рассмотрен в контексте взаимных связей Ирана и ислама, является вопрос о сожжении книг в Иране мусульманскими завоевателями. Вот уже пятьдесят лет как вокруг этого вопроса ведется агитационная работа. Об этом постоянно напоминают в книгах, издаваемых для школьников средних и старших классов и для студентов, и даже в учебниках, в которых, во избежание проникновения в неподготовленное сознание молодежи подозрительных и сомнительных сведений, должны находить отражение только достовер­ные и проверенные факты. Если подобное событие действительно имело место и мусульмане в самом деле предали огню одну или множество библиотек в Иране и Египте, тогда можно говорить о разрушительной, а не о созидательной сущности ислама. Или, как минимум, можно утверждать, что ислам, будучи создателем целой цивилизации и культуры, вместе с тем выступил в роли разрушителя других цивилизаций и культур. Следовательно, наряду с его услугами, оказанными Ирану, можно будет говорить и о вреде, нанесенном исламом этой стране. И если ислам с одной точки зрения был благом, то с другой представлялся бедствием.

О наличии в Иране школ, библиотек и университетов и о том, что все они были разрушены и уничтожены мусульманскими завоевателями, сказано и написано так много, что некоторым неискушенным в этих вопросах лицам подобные утверждения кажутся неоспоримыми.
Несколько лет тому назад ко мне в руки попал один из номеров сугубо медицинского журнала «Тандорост» («Здоровый»). В нем было опубли­ковано выступление видного иранского врача в одном из западных университетов. В своем выступлении автор после изложения смысла стихотворения Са‘ди с начальной строкой «Одно сынов Адама естество…» заявил, что этот иранский поэт впервые сформулировал смысл движения Лиги Наций, после чего заметил:
Древняя Греция была колыбелью цивилизации. Она был родиной великих философов, таких как Сократ… Но подобием сегодняшних университетов можно считать только то, что было создано иранским шахом Хосровом. Это был центр науки (университет) под названием Гонде Шапур, созданный им в Сузах, столице Древнего Ирана… Этот университет существовал длительное время. Но после арабского нашествия он, равно как и многие другие учреждения, был уничтожен. Благословенный ислам настоятельно требует стремиться постигать науку, если даже она будет находиться в Китае. Но арабские завоеватели, вопреки четким указаниям Пророка ислама, подожгли национальную библиотеку Ирана и уничтожили все научные учреждения. С этого момента в течение двух веков Иран оказался под влиянием арабов[397].

Таких примеров, когда высказывания не подкреплены никакими источниками и документами, можно привести множество. Прежде чем при­ступить к исторической оценке данного вопроса и подвергнуть критическому анализу высказывания людей, ссылающихся при этом на ими же выстроенную цепочку аргументов, заявляем в ответ на высказывания этого уважаемого врача на международном медицинском форуме (его участники, как правило, не могут похвастаться своими знаниями в области истории):

Во-первых, после периода расцвета Древней Греции и до учреждения в Иране университета Гонде Шапур существовал крупный университет в Александрии, с которым университет Гонде Шапур не сравнить. Мусульмане приступили к переводу книг с других языков во II в. х. (VIII в.) и лишь немного переводили их в I в. х. (VII в.). При этом они в основном пользовались книгами александрийских ученых. Более подробные сведения об этом можно найти в многочисленных источниках.

Во-вторых, университет Гонде Шапур, который, скорее всего, был ме­­дицинским центром, арабы не беспокоили, и он существовал до IX— X вв. После образования крупного научного центра в Багдаде университет Гонде Шапур оказался в тени и постепенно прекратил свое существование. Багдадские халифы, до того как их столичный город превратил­ся в крупный научный центр, пользовались в своем дворце услугами астрологов и врачей из Гонде Шапура. Многие известные ученые при дво­ре халифов были из числа выпускников этого университета. Следова­тельно, сетования на то, что университет Гонде Шапур якобы был уничтожен арабскими завоевателями, основано на некомпетентности автора.

В-третьих, университет Гонде Шапур управлялся в основном христи­анскими учеными, которые духовно и этнически были связаны с римскими (антиохийскими) научными кругами. Здесь царила византийско- хри­стианская, а не зороастрийская атмосфера. Конечно, этот университет географически, политически и административно считался иранским учреждением, но дух, царивший здесь и ставший причиной его создания, был далеко не зороастрийским, а его руководители были связаны с ины­ми духовными центрами, расположенными вне пределов Ирана. Таким же образом в Мавераннахре существовали другие научные центры, созданные под влиянием буддистов. Конечно, иранский народ отличался своим научным потенциалом и творческим духом, но режим мубадов в Сасанидском Иране по сути своей был антинаучным, создававшим серь­ез­ные препятствия для развития научного мышления в стране. Именно поэтому на юго-западе и северо-востоке страны, где религиозное влияние мубадов было меньше, образовались школы и процветали различные направления науки, а другие регионы Ирана, в которых это влияние ощу­щалось более остро, в плане научного развития отставали.

Среди нынешних авторов учебников по литературе, истории и географии для средних общеобразовательных школ, как по уставу повторяющих одни и те же мотивы, выделяется разве что покойный доктор Ризазаде Шафак, который был как ученым мужем, так и сравнительно правдивым автором. В написанном им учебнике «История литературы» для средних школ говорится:

В эпоху правления Сасанидов было много авторских и переведен­ных с других языков книг по литературе, истории и другим напра­вле­ниям науки. Кроме того, дошедшие до нас сведения о придворных поэтах и певцах свидетельствуют и о наличии в этот период стихотвор­ного жанра (поэзии). Вместе с тем, согласно историческим свидетельствам, в древние времена литературные произведения широкой популярностью не пользовались и ограничивались в основном придворными и жреческими кругами. А к концу периода правления Сасанидов, когда в результате многочисленных интриг и разврата при дворе наступил моральный упадок этих двух сословий и появились различные религиозные секты, положение литературы в Иране трудно было назвать блестящим. Т. е. с падением нрав­ственности в среде этих двух сословий литературная жизнь так­же пришла к упадку.
В-четвертых, было бы лучше, если бы уважаемый врач, подобно попугаю повторяющий тезис о том, что «арабские завоеватели сожгли национальную библиотеку Ирана и уничтожили все научные учреждения», уточнил вопрос о местонахождении этой библиотеки. Действительно, где она находилась? Может быть, в Хамадане? Или в Исфахане? В Ширазе или Азербайджане? А может быть, в Нишапуре или Ктесифоне? На небе? Или под землей? Так где же она находилась? Как получилось, что уважаемый врач и подобные ему люди, зная о предании огню библиотек, не знают, где эти библиотеки были расположены?

Сведений об этом нет ни в одном историческом источнике. Существует хронологическое описание всех событий, связанных с завоеваниями мусульман в Иране и Византии, но нигде не встречаются сведения о наличии в Иране как сожженных, так и несожженных библиотек. Наоборот, источники свидетельствуют об ином положении — отсутствии интереса к книгам и к науке в сфере влияния зороастризма.
Джахиз[398], будучи арабом, лишен предвзятого отношения к другим народам хотя бы потому, что он написал много критических замечаний в адрес самих арабов. В своей книге «ал-Махасин ва-л-аздад» («Благости и противоречия») он говорит: «Иранцы не испытывали особой тяги к написанию книг, они больше тяготели к строительству»[399].
В книге «Иранская цивилизация» достаточно подробно говорится о причинах непопулярности написания книг в эпоху Сасанидов[400].
По единодушному утверждению исследователей в тот период был наложен запрет даже на размножение текстов Авесты — в целях ее популяризации. По-видимому, во время походов Александра в Иран существовали только две копии Авесты, одну из которых он предал огню.

С учетом того, что по правилам мубадов учеба, школы, грамотность и образование считались привилегией только двух сословий — аристокра­тов и жрецов, а для представителей других сословий они были абсолютно недоступны, естественно, наука и книжное дело не могли развиваться. Ибо, как правило, ученые появляются из числа представителей нуждающихся слоев общества, а не среди зажиточного класса. Такие фигуры, как Ибн Сина, Абу Райхан Бируни, Фараби, Мухаммад Закарийа Рази, как правило, выходцы из семей сапожников и гончаров, а не из семей аристократов. Кроме того, по верному замечанию покойного доктора Шафака, эти два сословия (аристократы и жрецы) в эпоху Сасанидов, каждое по-своему, погрязли в пороках, и при таком положении дел научных трудов и культурных достижений ждать не приходится.
Несомненно, в Сасанидском Иране научные и литературные произведения в той или иной степени существовали. Многие из них были переведены в исламскую эпоху на арабский язык и сохранились. Вместе с тем некоторые из этих научных трудов до нас не дошли, но причина то­му — не сожжение книг или какое-либо иное подобное событие. Причи­на проста, и она заключается в том, что при возникновении каких-либо преобразований в обществе, когда одна культура штурмует другую, привлекая людей на свою сторону, прежняя культура катастрофическим об­ра­зом становится объектом неприязни, и принадлежащие ей научные и ли­тературные произведения постепенно теряют свою популярность и исчезают.

Примером может служить нынешнее нападение западной культуры на исламскую. Западная культура среди людей стала «модной», а исламская «вышла из моды», и поэтому для ее защиты никакие усилия не прилагаются. До недавнего времени в личных библиотеках иранцев хранились ценные письменные памятники по естественным наукам, математике, ли­тературе, философии и религии, теперь же их судьба неизвестна. Может быть, они используются в лавке бакалейщика или про­сто уничтожены. По словам профессора Джалал ад-дина Хумайи, цен­ные письменные памятники, собранные в свое время покойным Маджлиси[401], несколько лет тому назад были проданы на вес. А в период исламских завоеваний многие ценные письменные памятники были сохра­нены в личных коллекциях отдельных лиц и по истечении двух или трех веков все еще были доступны. Но после завоевания Ирана и принятия ислама большинством иранцев арабская графика постепенно вытеснила пехлевийскую, и в результате эти книги (написанные на пехлевийском языке) стали ненужными. Т. е. утверждение о якобы преднамерен­но уни­что­женных арабами библиотеках или ряде библиотек является не более чем мифом.
Ибрахим Пурдауд, намерения которого нам хорошо известны и который, по словам покойного Казвини, «враждебно» настроен по отношению к арабам и ко всему арабскому, старается найти в различных закоулках истории всякие свидетельства, что и свидетельствами-то назвать невозможно, и (иногда с искажениями) использует их в качестве «аргументов» в пользу теории сожжения зороастрийских книг, предания огню библиотек и уничтожения иранских научных учреждений арабскими завоевателями. Позднее ему последовали многие, и даже те из них, от кого нельзя было ожидать приверженности подобным фантазиям. Одним из таких людей был покойный доктор Му‘ин[402]. В своей книге «Мазда­йасна ва адабий­ат-и фарси» он, указывая на последствия арабского завоевания Ирана, рассуждает о вышеупомянутом вопросе преимущественно с позиции Пур­дауда. В качестве аргументов Му‘ин называет нижеследующие моменты:

1. Англичанин Джон Мелком в своей книге упоминает об этом вопросе.

2. Арабы в период язычества и накануне возникновения ислама бы­ли неграмотными. По свидетельству Вакиди[403], в момент ниспослания пророчества Его Светлости Пророку среди жителей Мекки было всего-навсего семнадцать грамотных курейшитов. Последний из арабских поэтов-бедуинов Зу-р-Рамат даже скрывал свою грамотность и говорил, что умение писать считается неэтичным.

3. Джахиз в своей книге «Китаб ал-байан ва-т-табйин» («Книга изложения и ясности») рассказывает, что однажды один из вождей курейшитского племени встретил ребенка, который был занят чтением книги Сибавайха[404]. Он закричал на него: «Стыдись! Это же занятие учителей и нищих». В те времена занятие учителя, т. е. воспитателя детей, среди арабов считалось постыдным, ибо они за свой труд получали мизерное жалованье[405].

4. Ибн Халдун[406] в разделе «Рациональные науки и их классификация» своей книги «ал-Мукаддима» («Введение») говорит: «Когда Иран был завоеван, арабам из этой страны досталось много книг. Са‘д ибн Аби Ваккас (арабский полководец) написал халифу ‘Умару ибн ал-Хаттабу письмо, в котором просил разрешения на перевод этих книг для мусульман. ‘Умар в своем ответном письме велел бросить все эти книги в воду, напомнив, что если они назидательные, то «Бог ниспослал нам лучшее назидание» (Коран. — М. М.), а если сбивающие с пути истинного, то Господь защитил нас от них. Поэтому эти книги были брошены в воду или сожжены, и тем самым содержащиеся в них научные знания иранцев были преданы забвению[407]. Несколько других авторов прошедших времен и наши современники, в частности доктор Забих Аллах Сафа в книге «Та’рих-и ‘улум-и ‘акли дар ислам» («История рациональных наук в исламе»), говорят о сожжении книг арабами в Александрии. (Если будет доказано, что арабские завоеватели действительно подожгли Александрийскую библиотеку, то они аналогичным образом могли поступить и с другими библиотеками, и в частности с библиотеками в Иране.) Но индийский исследователь Шибли Ну‘ман (1857—1914) в своем трактате под названием «Александрийская библиотека» (в переводе на фарси Фахра Да‘и) и господин Муджтаба Минави в своей статье в номере 74 журнала «Сухан» («Слово») опровергают этот факт.

5. Абу Райхан Бируни в книге «Асар ал-бакийа» («Памятники ми­нувших поколений»), говоря о Хорезме, пишет: «Когда Кутайба ибн Муслим[408] повторно (после вероотступничества его жителей) захватил Хорезм, он приказал убить или выслать на отдаленные территории всех, кто знал хорезмийскую письменность или хорезмийские науки. Поэтому после распространения ислама сведения об этих науках остал­ись неизвестными»[409]. Кроме того, Бируни в той же книге пишет: «Так как Кутайба ибн Мус­лим уничтожил всех хорезмийских писцов, убил всех их хирбадов и сжег все их книги, хорезмийцы остались неграмотными, постепенно они позабыли все подробности о своем прошлом, ограничиваясь лишь общими сведениями»[410].

6. Подробности о сожжении книг ‘Абд Аллахом ибн Тахиром[411], рас­сказанные Даулатшахом Самарканди[412] в его книге «Тазкират аш-шу‘ара» («Антология поэтов»).

Вот совокупность доводов, приведенных покойным доктором Му‘и­ном в пользу сожжения книг в Иране арабскими завоевателями. Из них достоин рассмотрения только четвертый аргумент, цитируемый по Ибн Халдуну, а также рассказ о сожжении книг в Александрии.
Но есть еще и другой (седьмой) аргумент. От его упоминания покой­ный доктор Му‘ин воздержался, зато Джирджи Зайдан и несколько иранских авторов ссылаются на этот довод многократно. Речь идет об отрицательном отношении арабов к наукам и в частности о том, что второй халиф жестко выступил против всякого написания книг и под лозунгом «Нам достаточно только Корана» объявил строгий запрет на сочинение любых произведений. Каждый человек, нарушивший этот запрет, мог быть признан виновным.
Этот запрет продолжался до II в. х. (VII в. н. э.), после чего в силу жизненной необходимости был отменен.
Естественно, трудно представить, чтобы люди, запретившие себе со­чи­нять какие-либо произведения, могли позволить подобное занятие по­бежденным народам.

Что касается первого аргумента, т. е. высказываний по данному вопросу Джона Мелкома, то мы их ранее достаточно подробно обсудили в главе «Маздайасна ва адабийат-и фарси» («Маздайасна и персидская литература»), доказав их полную несостоятельность. Сэр Джон Мелком, живший в XIX в., в своих рассуждениях о событиях более чем тысячелетней давности, естественно, должен был опираться на какие-то исторические источники. Вдобавок к тому он демонстрирует свой явный ан­тиисламский настрой, что лишает его рассуждения непредвзятости и на­дежности.
Он утверждает, что последователи арабского Пророка сровняли иран­ские города с землей (невиданная и неслыханная ложь). И удивительно, что покойный доктор Му‘ин преподносит все эти несуразные высказывания сэра Джона Мелкома как достоверные аргументы.
Что касается «необразованности» и неграмотности арабов периода язычества, то это положение подтверждается Кораном. Но что это за ар­гу­мент? Разве неграмотность арабов-язычников может быть аргументом в пользу сожжения книг арабами-мусульманами? Кроме того, до нападе­ния на Иран со времени язычества и начала исламских завоеваний прошла четверть века, и за это время по личной инициативе самого Пророка (да благословит Аллах его и род его!) зародилось заслуживающее восхищение «движение приобщения к перу».

Бывшие арабы-язычники приобщились к религии, Пророк которой определил обучение детей мусульман грамоте в качестве выкупа для освобождения образованных военнопленных. Пророк этой религии побуждал группу своих сподвижников к изучению других языков, таких как сирий­ский, иврит и персидский. При нем постоянно работало около двадца­ти писцов, часть из которых была ответственна за работу аппарата управ­ления исламской общиной[413].
Эти арабы приобщились к учению, небесная книга которого клянется каламом[414] (пером) и небесное откровение которого начинается словами «чтение» и «обучение»[415]. Разве действия Пророка и уважительное отношение Корана к письму и познаниям не вызвали у почитающих Коран и Пророка арабов (бывших язычников) симпатии к книгам, письменам, зна­ниям и культуре?!
Теперь несколько слов относительно неуважительного отношения ку­рейшитов и всех арабов к профессии учителя и воспитателя. Говорят, что курейшиты и все арабы считали воспитание детей унизительным занятием, не жаловали учителей и в целом считали грамотность недостойным качеством.

Во-первых, даже в самих исторических текстах говорится, что занятие учителя считалось унизительным именно из-за низкого дохода от него. Это же наблюдается и у нас в современном Иране. Учителя и священнослужители принадлежат к самому низкооплачиваемому сословию об­щества, поэтому иногда они и меняют свою профессию.
Если какой-нибудь молодой учитель или священнослужитель идет сва­­тать девушку, то при наличии претендента на ее руку из тех, кто зани­мается отделочными строительными работами или строительством на продажу (даже если они окажутся неграмотными), учитель и священнослужитель останутся обделенными. А почему? Разве из презрения к науке и культуре? Конечно же, нет. Это не имеет никакого от­но­шения к презрению к знаниям. Выдать свою дочь замуж за представителя этого сословия требует определенного альтруизма, а к этому готовы далеко не все.
Удивительно само утверждение, основанное на том, что раз какой-то курейшит назвал чтение книг ребенком унизительным занятием, значит, все арабы являлись врагами науки и книжности, и, следовательно, везде, где ступала их нога, они занимались сожжением книг. Подобное утверждение равнозначно тому, чтобы из-за четверостишия иранского поэта ‘Убайда Закани[416]

О мудрец, никогда не стремись к поиску науки,
ибо будешь беспомощен в поиске дневного пайка.

Выбирай себе занятие комика иль музыканта,
чтобы получить все желаемое у великих и малых, —

считать всех иранцев врагами науки и грамотности и способными повсе­местно придать огню все библиотеки и книги, а также признать их приверженцами только профессии комика и музыканта. С таким же осно­ва­нием можно считать врагом науки и образования всех земляков Абу Хай­йана Таухиди[417], который, отчаявшись из-за бедности и нищеты, сжег все свои книги.
А утверждения Абу Райхана Бируни могут соответствовать истине, ибо он, наряду со всеми своими достоинствами, еще был и выдающимся историком, и его слова не могут быть лишены исторического основания. Кроме того, он, будучи выходцем из Хорезма, жил в период, не столь уж отдаленный по времени от завоевания Хорезма арабами в 722 г., что так­же способствует повышению степени достоверности его высказываний.
Но, во-первых, утверждения Бируни относятся к Хорезму и хорезмий­скому языку, а не к иранским книгам, которые были написаны на языке пехлеви или авестийском.

Во-вторых, сам Бируни во вступительной части своей (пока еще не изданной) книги «Сайдалах» («Фармакология»), говоря о различных языках и возможности использования этих языков для передачи научных мыслей, признает превосходство арабского языка над персидским и хорезмийским языками. Особенно о хорезмийском языке он говорит: «Это язык ни в коем случае не в состоянии передать научные понятия. Стрем­ление человека передать посредством этого языка научные мысли подобны попыткам провести верблюда через водосточную трубу»[418].
На основании вышеизложенного можно сделать вывод, что если бы на хорезмийском языке действительно существовало определенное количе­ство научных книг, то у Бируни не было бы основания сетовать на беспомощность этого языка при передаче научных мыслей. Книги, о которых говорит Абу Райхан, скорее всего, представляли собой исторические сочинения. То, как поступил Кутайба ибн Муслим с хорезмийцами, если действительно такие факты имели место[419], является бесчеловечным, ан­тиисламским поведением, противоречащим нравственным принципам исламских завоевателей, победителей Византии и Ирана, которые в боль­шинстве своем были сподвижниками Посланника Бога и находились под воздействием его учения. Следовательно, действия Кутайбы ибн Муслима, совершенные в один из самих худших периодов исламского халифата (при Умаййадах), нельзя приписать жившим на заре ислама и победившим Иранскую империю мусульманам.

Во всяком случае, на тогдашних иранских просторах можно предполагать наличие библиотек разве что в Ктесифоне, Хамадане, Нехаванде, Исфахане, Рейе, Нишапуре или в Азербайджане, но никак не в Хорезме. Языком, на котором, вероятно, существовали научные книги, мог быть пехлевийский, но вовсе не хорезмийский язык. В исламскую эпоху переводы на арабский язык таких книг, как «Калила и Димна»[420] и части «Логики» Аристотеля, были осуществлены Ибн Мукаффа‘ и его сыном именно с пехлевийского, а не с хорезмийского или какого-либо другого местного языка.
Кристенсен утверждает, что «‘Абд ал-Малик ибн Марван[421] поручил перевести книгу с языка пехлеви на арабский язык»[422].
Исчезновение в результате нападения завоевателей всех научных со­чинений и превращение всех людей в толпу неграмотных и не помнящих своего исторического прошлого невежд — удел языков местных, ограниченных. Естественно, местный язык не может быть полноценным научным языком, на котором существовали бы целые библиотеки с книгами по различным направлениям медицины, математики, физики, астрономии, литературы и богословия.

Если язык развивается до такой степени, что на нем пишутся многочисленные, составляющие целые библиотеки книги по различным направлениям наук, то народ, который является носителем этого языка, одним нападением врага не может превратиться в массу совершенно неграмотных людей. В истории не было более ужасного нашествия, чем монгольское. При этом нашествии известно немало случаев массового истребления людей и предания огню целых библиотек. Но это ужасное нашествие не смогло полностью уничтожить научные произведения на арабском и персидском языках и свести на нет культурные связи поколений ни до, ни после него. Ибо научные произведения на арабском и даже на персидском языках были слишком уж распространенными, что­бы организованные монголами массовые истребления могли послужить причиной их полного уничтожения. Следовательно, выясняется, что уни­чтоженные в Хорезме книги в основном были литературного и религиоз­­ного содержания. Внимательное изучение сведений, переданных Бируни, позволяет сказать, что речь идет именно об исторических и ре­лигиозных книгах.


_________________________
[387] См.: Машир-уд-Даула. Та’рих-и Иран-и бастан («История Древнего Ирана»). Т. 6. С. 1534—1536.
[388] Там же. С. 1537—1542.
[389] Коран, 26: 198—199.
[390] Сафинат ал-бихар, раздел «‘Аджам». По рассказу ‘Али ибн Ибрахима Куми.
Конечно, под словом ’аджам в Коране подразумеваются все народы, не являющиеся арабами, а в хадисах под этим словом понимаются преимущественно иранцы или в том числе и иранцы.
[391] Сафинат ал-бихар, раздел ‘Аджам.
[392] ‘Абд Аллах ибн ‘Умар ибн Хаттаб ал-‘Адви (613— 692) — один из ближайших и любимейших сподвижников Пророка, происходил из знатной курейшитской семьи (сын халифа ‘Умара). Участвовал в походах мусульман в Африку, был одним из самих активных проповедников ислама. Из его уст записано более двух с половиной тысяч хадисов.
[393] Сафинат ал-бихар, раздел «‘Аджам».
[394] Прокопий — римский историк сирийского происхождения, живший в период правления иранских шахов Кавада и Ануширвана (VI в.).
[395] Кристенсен А. Иран в эпоху Сасанидов. С. 390.
[396] Ибн ал-Асир. Камил фи-т-та'рих. Т. 2. С. 317.
[397] Тандорост. 1945. № 2.
[398] Джахиз, Абу ‘Усман Амр ибн Бахр (775—868) — арабский писатель и богослов. Автор сборника юмористических новелл «Книга о скупых», а также трактатов по стилистике, риторике, истории и политике.
[399] Джахиз. ал-Махасин ва-л-аздад. С. 4.
[400] Иранская цивилизация. С. 187.
[401] Маджлиси, мулла Мухаммад Бакир ибн мулла Мухаммад Таки (1625—1694) — известный шиитский ученый-богослов времен Сафавидов, автор более шестидесяти известных в шиитских ученых кругах научных произведений, самым известным из которых является 26-томный труд «Бихар ал-анвар фи ахбар ал-а’иммат ал-атхар» («Море света в сведениях от пречистых имамов»).
[402] Покойный доктор Му‘ин в момент написания первого издания этой книги (1960 г.) еще был жив и находился в коме. А ныне, в момент добавления к книге данной главы относительно сожжения книг (1979 г.), прошло уже 7 лет со времени его кончины. — Примеч. автора.
[403] Вакиди, Абу ‘Абд Аллах Мухаммад ибн ‘Умар ал-Ва­ки­ди ал-Мадани (748—823) — известный исламский историк и зна­ток ха­дисов, автор многих научных работ, таких как «ат-Та’рих ал-кабир» («Ве­ликая ис­тория»), «Дарб ад-дананир ва-д-дарахим» («Чеканка динаров и дир­ха­мов») и т. д.
[404] Сибавайх, Абу Башар ‘Умар ибн ‘Усман ибн Канбар ал-Фарси ал-Байдави (765—796) — иранец, происходивший из окрестностей Шираза, прославился как замечательный арабский грамматик.
[405] Цит. по: Суратгар, Лутф ‘Али. Та’рих-и адабийат («История литературы»). С. 10.
[406] Ибн Халдун, ‘Абд ар-Рахман Абу Зайд ибн Мухаммад Вали ад-дин ‘Абд ар-Рахман ибн Мухаммад, по прозвищу Хадрами и Ишбили (Севильский) (1332—1406)— известный арабский мусульманский философ, историк и социолог.
[407] Цит. по: Пурдауд И. Яшты. Т. 2. С. 20.
[408] Кутайба ибн Муслим (669—715) — один из исламских военачальников, был назначен умаййадским халифом ‘Абд ал-Маликом наместником Хорасана. Он завоевал почти всю Среднюю Азию, был убит своими восставшими воинами.
[409] Цитируется по книге: Пурдауд И. Яшты. Т. 2. С. 21—23.
[410] Асар ал-бакийа. С. 30.
[411] ‘Абд Аллах ибн Тахир (828—844) — третий хорасанский эмир из династии Тахиридов.
[412] Даулатшах ибн ‘Ала’ ад-Даула Самарканди — видный уче­ный и литератор XV в., автор популярной книги «Тазкират аш-шу‘ара», в которой даны автобиографии 105 персидских поэтов.
[413] См.: Мутаххари Муртаза. Пайамбар-и умми («Неграмотный пророк»).
[414] «Нун. Клянусь каламом и тем, что пишут» (Коран, 68:1).
[415] «Читай [откровения] во имя Господа твоего, Который сотворил [создания], сотворил человека из сгустка [крови]. Возвещай, ведь Господь твой великодуш­ный, Который научил [человека письму] посредством калама, научил человека тому, чего он [ранее] не ведал» (Коран, 96: 1—5).
[416] ‘Убайд Закани, Низам ад-дин ‘Абд Аллах (ум. 1370) — известный поэт-юморист. Сохранились его «Диван» («Собрание стихов»), прозаические произведения «Ахлак ал-ашраф» («Нравственность знатных»), «Сад панд» («Сто афоризмов») и собрание юмористических рассказов на персидском и арабском языках «Дилкуша» («Радующее сердце»).
[417] Таухиди, Абу Хаййан (932—1023) по определению средневекового биографа Йа‘куба Руми — «литератор среди философов и философ среди литераторов». Автор многих философских сочинений, популяризатор знаний и блестящий стилист («второй Джахиз»), ат-Таухиди не был признан при жизни и обрел славу только в XX в. Родился между 922 и 932 гг. в Сирии в бедной семье — его отец был бродячим торговцем фиников таухид (от чего, считают, и произошло его имя). Таухиди до конца жизни терпел лишения и умер в крайней нищете.
[418] См.: статью М. Минави в сборнике статей «Исследования об Абу Райхане Бируни», изданную Институтом богословия и исламского просвещения.
[419] Господин Зарринкуб в своей книге «Карнама-йи ислам» («Книга деяний ислама») считает этот факт сомнительным.
[420] «Калила и Димна» — знаменитый сборник поучительных рассказов. Его заглавие — имена двух шакалов, героев первого повествования. Это перевод недошедшего до нас индийского сборника притч, известного впоследствии (в сильно измененной редакции) под названием «Панчатантры». Книга была переведена на пехлевийский язык Барзавейхом, придворным врачом сасанидского шаха Хосрова Ануширвана, около 550 г., а в середине VIII в. она с пехлеви была переведена (с изменениями) на арабский язык.
[421] ‘Абд ал-Малик ибн Марван ибн Хакам (685—705) — пятый халиф из династии Умаййадов, значительно укрепивший власть халифата в покоренных странах и подавивший восстания недовольных масс. При нем впервые чеканились монеты халифата и финансовые дела начали вести уже не на персидском, а на арабском языке.
[422] Кристенсен А. Иран в эпоху Сасанидов. С. 84.