Иран и ислам: история взаимоотношений
  По свидетельству этого же историка, во время зороастрийских праздников городские рынки украшались, и все жители города праздновали Ноуруз и Мехрган[79] вместе с зороастрийцами. Мукаддаси на с. 323 «Ахсан ат-такасим», говоря о религиозной принадлежности жителей Хорасана, пишет: «Там много иудеев, а христиан — мало; встречаются также отдельные группы зороастрийцев». Мас‘уди, другой известный исламский историк, живший в X в. и также побывавший в Иране, сам не будучи иранцем, рассказывает об истории Ирана и его наследии с огромным интересом. Так на с. 91 и 92 своего сочинения «Китаб ат-танбих ва-л-ишраф» («Книга предупреждений и увещеваний») он говорит об иранской семье из Ктесифона, в которой хранилась книга с подробным описанием эпохи правления Сасанидов, и о том, что она была использована им в качестве первоисточника. Мас‘уди приводит даже перечень имен живших в его время мубадов, откуда следует, что из-за влияния, которым пользовались в обществе зороастрийцы, мубады считались весьма уважаемыми людьми.

Мас‘уди на с. 382 первого тома другого своего сочинения, «Мурудж аз-захаб» («Золотые копи»), в разделе, озаглавленном «Известия о домах огней», упоминает о зороастрийских храмах огня. Например, об одном из таких храмов в местности под названием Дарабджерд он пишет: «И ныне, в 332 (844) г. сей храм существует, и зороастрийцы (маджус) до того чтят горящий в нем огонь, что поклоняются ему и обожествляют его более, чем огонь какого-либо другого храма».
Данные факты говорят о том, что ислам как религия был принят иранцами постепенно, и ислам победил зороастризм именно в период политической независимости Ирана. Удивительно то, что зороастрийцы в годы арабского политического господства пользовались большей свободой и большим уважением, чем в более поздний период, когда бразды правления оказались в руках самих иранцев. По мере распространения ислама среди иранцев положение зороастрийского меньшинства все больше ухудшалось, иранские мусульмане по отношении к зороастризму проявили больше нетерпимости, чем мусульмане-арабы. По-видимому, именно религиозное рвение иранских неофитов вынудило часть из зороастрийцев переселиться в Индию, в результате чего там возникло новое религиозное меньшинство — парсов.

Здесь целесообразно процитировать отрывок из книги Ричарда Фрая «Наследие древнего Ирана» (с. 396):
Согласно исламским источникам город Истахр, который в Сасанидском Иране считался одним из двух важнейших центров зороастризма (вторым центром являлся г. Шиз в Азербайджане), продолжал процветать и во времена ислама. Но по мере уменьшения количества зороастрийцев произошло уменьшение и количества храмов огня. Несмотря на это, большинство жителей Фарса до X в. сохранили верность зороастризму, и позже в период нашествия Салджуков[80] в XI в. в этой области проживало значительное количество последовате­лей Заратуштры. Сохранились сведения о столкновении между му­сульманами и зороастрийцами, которое произошло во времена шейха Абу Исхака Ибрахима ибн Шахрийара Казаруни[81], основателя одного из направлений суфизма, умершего в 1034 г.

Многие из зороастрийцев под влиянием этого шейха стали последователями ислама. Но, как пишет Йакут в книге «Му‘джам ал-бул­дан» («Уто­ч­ненные сведения о странах»), а также по сведениям других ислам­ских источников, позиции зороастрийцев все еще были прочны.
В период правления Буидов сборщиком налогов (‘амил) в Казаруне и одновременно во всей области Фарс был зороастриец по имени Хур­шид. Он пользовался настолько большим авторитетом у буидского правителя Шираза, что буидский принц однажды приказал шейху Казаруни явиться лично и выслушать упреки в связи со смутой, поднятой им для приобщения зороастрийцев к исламу. В это время мусульмане и зороастрийцы составляли большинство населения области, а численность христиан и иудеев была незначительна…

На с. 399 названной книги автор пишет:

По мере развития исламской мысли возрастало влияние различных движений, таких как суфизм и шиизм, и таким образом появилось надежное убежище для тех иранцев, которые не могли следовать недальновидным и ограниченным зороастрийским догматам. Когда дайламитские правители Ирана, приняв шиизм, отторгли западные области страны из состава халифата и, наконец, в 945 г. захватили Багдад, для зороастризма наступил период упадка. Отныне Буиды выбрали ислам и арабский язык, приобретший к тому времени международный характер, тогда как зороастрийцы оказались вытесненными в специальные зороастрийские кварталы. Кажется, Буиды, будучи шиитами, тем не менее в отношениях с представителями различных течений ислама и других религий проявляли определенную толерантность, сохранив, например, пост халифа и многие другие официальные государственные должности за суннитами, а пост сбор­щика налогов в Казаруне — за упомянутым нами зороастрийцем. Но Буиды проявляли больше симпатии к арабским традициям семейства ‘Али (мир ему!) и исламской культуре, чем к славному прошлому Ирана. Например, ‘Адуд ад-даула, один из буидских правителей, в 955 г. поручил высечь в Персеполисе надпись на арабском языке.

Что послужило поводом к тому, что иранцы спустя несколько веков после окончания политического господства арабов продолжали проявлять все возрастающую склонность к исламу? Были ли тому причинами только притягательная сила самого ислама и его соответствие иранскому духу или потребовалось еще что-то другое?
Независимые иранские династии, которые в политическом плане враждовали с арабскими властями гораздо в большей степени, чем сами арабы, выступали в качестве защитников мусульманства, опоры для исламских ученых и вдохновителей для поборников ислама, оказывая им поддержку в сочинении научных произведений и в преподавании исламских наук.
Энтузиазм, проявленный иранцами по отношению к исламу и к исламским наукам за четырнадцать веков и даже в течение двух первых веков ислама, которые английский ученый сэр Джон Мелком назвал «веками молчания», был уникальным явлением как для Ирана, так и для всего исламского мира. Никакой другой народ не проявлял к исламу столь страстной тяги, любви и преданности, не оказал ему столь огромных услуг, как это было сделано иранцами. Да и сами иранцы ни в какой другой период своей истории по отношению к каким-либо другим целям (национальным или религиозным) не проявляли столь огромного энтузиазма.

Иранцы после достижения независимости могли бы без особых препятствий возродить свою древнюю религию и традиции, но они так не поступили. Наоборот, еще более решительно они отвергли свою древнюю религию, устремившись к исламу. Почему? Потому что ислам соответствовал их мыслям, чаяниям и природным склонностям, и у них никогда не было намерения возродить свою прежнюю религию и традиции, которые на притяжении столетий были предметом их душевных мук. Эта традиция оставалась неизменной в течение четырнадцати веков с начала распространения ислама в Иране. Поэтому слова некоторых наших современников о возрождении древней религии и прежних обрядов вовсе не следует рассматривать как волю всей иранской нации[82]. Иранцы неоднократно показывали, что ислам в духовном отношении им гораздо ближе, чем самим арабам, и доказательством тому служат те бескорыстные услуги, которые в течение четырнадцати веков они оказывали исламу и Корану. Это были услуги, оказываемые с особой верой и преданностью, и о них с Божьей помощью мы будем более подробно говорить в следующем разделе данной книги, дабы всем стало известно, насколько искренне народ Ирана принял учение ислама, признав его единственным ответом на свои интеллектуальные запросы и призыв своей совести. Именно эта истина вынуждает нас вспомнить слова досточтимого Пророка (да благословит Аллах его и род его!), который молвил: «Клянусь Богом, я предвижу день, когда иранцы, с которыми вы воюете во имя ислама, будут воевать с вами, чтобы вы стали мусульманами».

Два явления в Иране стали причиной осознанных и неосознанных заблуждений некоторых людей, ошибочно истолковавших эти явления как сопротивление исламу или, по меньшей мере, арабам. Эти два явления — возрождение персидского языка и возникновение шиитского течения (мазхаба) в исламе. Следовательно, мы должны исследовать эти два явления, одно из них связано с нашим официальным языком, а другое — с нашим официальным мазхабом.

Персидский язык (фарси)

Одно из утверждений, давших основание характеризовать ислам как навязанную иранцам религию, базируется на том, что иранцы в течении всего указанного периода сохранили свой язык и не дали ему раствориться в арабском языке.
Удивительное утверждение! Разве принятие ислама подразумевает отказ от своего языка и переход на арабский язык? Можете ли вы найти в Коране, преданиях и законоведческой литературе хоть какой-либо намек на подобную необходимость?
Ислам, будучи универсальной и всеобщей религией, не рассматривает вопрос языка. Иранцы никогда в своих мыслях не допускали, что возрождение персидского языка каким-то образом может находиться в про­тиворечии с исламом.

Если цель возрождения персидского языка заключалась в борьбе про­тив ислама, почему тогда иранцы, носители персидского языка, приложили столь большие усилия к возрождению арабской терминологии, грамматики, исследованию художественных особенностей арабского язы­ка и литературы? Сами арабы никогда не оказали своему языку сто­лько услуг, сколько было их оказано иранцами.
Если цель возрождения персидского языка заключалась в борьбе про­тив ислама, арабов или арабского языка, то тогда бы иранцы воздержались бы от написания стольких книг, посвященных арабскому языку, арабской грамматике и риторике, но писали бы подобные труды о персидском языке, или как минимум не приложили бы столь огромных уси­лий к развитию и распространению арабского языка. Внимание иранцев к персидскому язы­ку ничего общего с противостоянием исламу и арабам не имело, иран­цы никогда арабский язык чужим для себя не считали. Они видели в нем язык Корана, а не арабской нации. Воспринимая ислам как всеобщую религию, иранцы считали арабский язык своим и вместе с тем языком всех мусульман.

Правда заключается в том, что если другие языки, такие как персидский, турецкий, английский, французский и немецкий, являются языками отдельных народов или наций, то арабский язык — это язык одной книги. Например, персидский — это язык некоего народа, бесчисленное количество людей внесло свой вклад в его сохранение. Если бы кого-либо из этих людей не было, язык продолжил бы свое существование. Персидский язык не является языком одного человека или одной книги, это не язык Фирдауси, Рудаки, Низами, Са‘ди, Руми, Хафиза или еще кого-либо другого, это язык всего народа. Но арабский язык — это язык лишь одной отдельно взятой книги под названием Коран. Коран — единственный защитник сохранности этого языка. Все произведения, написанные на этом языке, появились благодаря Корану. Грамматические правила, созданные для этого языка, также основаны на Священном Коране.
Все люди, служившие этому языку и писавшие на нем книги, действо­вали во имя Корана. Сочинения и переводы на этот язык книг по фило­софии, теософии, истории, медицине, математике, юриспруденции и т. д. появились благодаря именно Корану. Следовательно, воистину, арабский язык — это язык одной книги, а не народа или нации.

Если выдающиеся личности проявляли к этому языку больше уважения, чем к своему родному, то это потому, что они считали арабский язык не достоянием отдельно взятой нации, а языком своей религии и, соответственно, признание превосходства данного языка не воспринимали как унижение своего национального достоинства. Для мусульман, не являющихся арабами, арабский язык — это язык религии, а родной язык — это язык своего народа.
Джалал ад-дин Руми после нескольких известных стихотворных арабских строк в своей поэме «Маснави»[83] говорит:
Говори по-персидски, хотя арабский более приятен,
ведь у любви есть еще сотня других языков.

Здесь поэт признает превосходство арабского над своим родным языком — персидским на том основании, что арабский — это язык религии.
Са‘ди в пятой главе своей книги «Гулистан» приводит рассказ в форме беседы, состоявшейся между ним и юношей из Кашгара, который был занят изучением книги Замахшари[84] о грамматике арабского языка «Мукаддима» («Введение»). В этом рассказе о персидском языке говорится как о языке простых людей, а об арабском — как о языке ученых и образованных людей.

В одной из своих известных газелей Хафиз говорит:
Хоть заявлять другу о своих достоинствах неприлично,
но язык молчит, а уста полны арабскими словами.


Как говорил Махмуд Казвини в своей книге «Бист макала» («Двадцать статей»), один из пауков, застрявших в паутинах невежества (каких сейчас немало благодаря влиянию колониалистов), всегда сетовал на то, что Хафиз в этом своем стихотворении знание арабского языка считает достоинством!
Как мы уже отметили, ислам не имеет в виду, что язык какого-либо определенного народа, нации или группы людей должен быть признан официальным, а языки других народов — неофициальными.
По свидетельству Мас‘уди в книге «Китаб ат-танбих ва-л-ишраф» («Книга предупреждений и увещеваний»), Зайд ибн Сабит[85] по поручению Пророка (да благословит Аллах его и род его!) изучил у представителей различных народов, проживавших в Медине, персидский, греческий, коптский и абиссинский языки и выполнял обязанности переводчика. Кроме того, в книгах по истории упоминается, что Его Светлость ‘Али (мир ему!) говорил по-персидски.

Вообще, религия, принадлежащая всему человечеству, не может опи­раться только на один отдельно взятый язык. Каждый народ может беспрепятственно следовать этой религии, используя свою письменность и свой язык, которые являются олицетворением его национального мировоззрения и вкусов.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что иранцы и после принятия ислама все же продолжали говорить на своем родном языке. Здесь нет никаких противоречий, и корыстные утверждения на этой основе о нежелании иранцев следовать исламу совершенно беспочвенны.
В принципе разнообразие языков не только не препятствует принятию ислама, но, наоборот, может рассматриваться как средство для дальней­ших успехов этой религии, так как каждый язык может сам по себе с использованием присущих ему выразительных средств служить исламу. Одно из достижений ислама заключается именно в том, что его приняли различные народы с различными языками и культурами, каждый из кото­рых стал служить, используя свои языковые и культурные особенности.

Если бы персидский язык исчез, мы сегодня были бы лишены таких бесценных исламских шедевров, как «Маснави» Джалал ад-дина Руми, «Гулистан» Са‘ди, сочинений Хафиза и Низами и сотни других великолепных произведений, проникнутых исламскими и кораническими мотивами и установивших вечную связь между исламом и персидской словесностью.
Было бы великолепно, если бы среди мусульман существовали еще несколько таких языков, как фарси, каждый из которых поставил бы свои безграничные возможности на службу ислама. Это, во-первых.
Во-вторых, какие люди и какие факторы способствовали сохранению персидского языка? Персидский язык возрождали сами иранцы или в этом деле более важную роль сыграли неиранские элементы? В качестве главного фактора в этом процессе выступило национальное чувство самих иранцев или же определенная система предпосылок, не имеющих никакого отношения к собственно иранской нации?

Исторические факты говорят о том, что Аббасиды, будучи по происхождению арабами, приложили для возрождения и распространения пер­сидского языка гораздо больше усилий, чем сами иранцы. Данное обсто­я­тельство объясняется тем, что в процессе своего противостояния Умай­йа­дам, которые делали акцент на превосходстве арабов над другими наро­дами, Аббасиды стали придерживаться антиарабской политики. Именно поэтому сегодня националистически настроенные арабы проявляют боль­ше уважения к Умаййадам, а Аббасидов в той или иной степени критикуют.
Аббасиды в борьбе против националистически настроенных Умаййа­дов стремились к укреплению неарабского компонента во всем халифате и поддерживали все устремления, направленные на уменьшение влияния арабов на другие народы. По этой причине они стремились, в частности, к укреплению позиции персидского языка и даже в определенной степени боролись против арабского языка. К примеру, по свидетельству Макризи[86] в его книге «Китаб ал-мава‘из ва-л-и‘тибар бизикр ал-хиттат ва-л-асар» («Книга увещаний и назидания в рассказе о кварталах и памятниках»), основоположник Аббасидской династии имам Ибрахим в своем письме Абу Муслиму[87] написал: «Сделай так, чтобы в Иране никто по-арабски не говорил. Убей любого, кто осмелится говорить на этом языке».

Ричард Фрай на с. 387 своей упомянутой выше книги пишет:

В 170 году хиджри, когда Ма’мун[88] был в Хорасане, многие видные люди из различных уголков этого края всячески стремились путем оказания услуг или восхваления заслужить его благорасположение. Абу-л-‘Аббас Марвази[89], будучи известным мастером арабской и персидской словесности, также в присутствии Ма’муна с использованием удивительной смеси персидских и арабских терминов сочинил в его честь хвалебную оду, которая была воспринята с восторгом. За эту оду Ма’мун одарил поэта тысячей динаров. После этого многие персоязычные поэты стали следовать в этом направлении и приступили к возрождению персидской поэзии, которая после победы арабов была позабыта.

В оде Абу-л-‘Аббаса Марвази, посвященной Ма’муну, в частности, говорится:

О ты, достигший властью путеводных звезд на небесах
И охвативший земные просторы знаниями и щедростью!

Халифат нуждается в тебе, как зрячие глаза в зеницах,
Божья религия нуждается в тебе, как лицо в зрячих очах.

Никто до меня не написал подобное стихотворение,
А персидский язык нуждается в подобных начинаниях.

О досточтимый! Восхваляю я тебя с надеждой на то,
Что твои похвальные качества украсят мои слова.

С другой стороны, мы знаем немало иранцев, которых не очень силь­но волновало состояние персидского языка. Например, такие правящие ди­настии, как Тахириды, Дайламиты и Саманиды, будучи истинно иран­ского происхождения, не проявляли должную заботу о развитии и процветании своего родного языка. Тогда как Газнавиды, этнически не бывшие иранцами, предприняли для возрождения персидского языка весьма успешные шаги.

Ричард Фрай на с. 403 своей книги «Наследие Древнего Ирана» отмечает:

Нам известно, что Тахириды были сторонниками использования арабского языка при своем дворе, расположенном в Нишапуре. А по­следний представитель этой династии прославился своим отменным арабским произношением.
Слова этого востоковеда относительно склонности Дайламитов к араб­скому языку ранее мы уже цитировали.
Саманиды, как уже было отмечено, возводили свою генеалогию к Бахраму Чубину (ум. 592), знаменитому полководцу Сасанидского Ирана. Эта правящая династия славилась своей набожностью и справедливостью. Они проявляли особую преданность исламу и исламским принципам.

В очень содержательном введении к упомянутой нами книге «Хадисы в Маснави» там, где говорится о постепенном влиянии хадисов Пророка (да благословит Аллах его и род его!), со ссылкой на сочинение «ал-Ансаб» («Генеалогия») Сам‘ани[90] также отмечено:

Многие правители и вазиры (главные министры) были покровите­лями поэтов, защитниками ученных и писателей, и сами являлись зна­токами хадисов. К примеру, из числа саманидских правителей (ами­ров) Ахмад ибн Асад Ибн Саман (ум. 864), его сыновья Абу Ибрахим Исма‘ил ибн Ахмад (ум. 908), Абу-л-Хасан Наср ибн Ахмад (ум. 893), Абу Йа‘куб Исхак ибн Ахмад (ум. 914), а также великий вазир Саманидов Абу-л-Фадл Мухаммад ибн ‘Убайд Аллах Бал‘ами (ум. 931) были знатоками хадисов Пророка. Знатоками и передатчиками хадисов считались и такие известные личности той эпохи, как амир Ибрахим ибн Аби ‘Имран Симджур и его сын Абу-л-Хасан Насир ад-даула Мухаммад ибн Ибрахим из числа приближенных саманидских правителей и наместник Хорасана, а также Абу ‘Али Музаффар Мухаммад ибн Аби-л-Хасан (ум. 998), который был амиром Хорасана и претендовал на независимость от Саманидов. Последний проводил занятия по хадисам, и среди его слушателей были много известных людей, в частности и Абу ‘Абд Аллах Хаким ибн ал-Бай‘ (ум. 1015), автор знаменитой книги по хадисам «Мустадрак» («Осознанный смысл»).

Несмотря на иранские корни саманидских правителей, их двор никогда внедрением и распространением персидского языка всерьез не занимался, а их иранские вазиры, также как и иранские шииты из дайламитских правителей, особого интереса к этому языку не проявляли.
Напротив, при дворе Газнавидов, которые были фанатичными суннитами и к тому же тюрками, персидский язык достиг своего расцвета и зрелости. Все эти факты говорят о том, что основной причиной возрождения и сохранения персидского языка служили не этнические предрассудки, а сосем иные факторы. Саффариды уделяли внимание персидскому языку; но разве их привязанность к родному языку объясняется иранскими националистическими или антиарабскими чувствами?

Ричард Фрай по этому поводу отмечает:

Может быть, Саффариды, будучи выходцами из простой и незнат­ной иранской семьи, укрепляли позиции новоперсидского языка имен­но потому, что, например, основоположник этой династии Йа‘куб не знал арабского и, согласно преданиям, требовал сочинять стихи на понятном ему языке.
Скорее всего, бo'льшее внимание Саффаридов к персидскому языку объясняется их необразованностью. Фрай, отмечая наличие при Саманидах тенденции смешивать арабский язык с персидским, говорит:
Новая персидская литература (на персидским языке и со многими арабскими заимствованиями) не являлась следствием протеста против ислама или арабов. Наличие зороастрийских мотивов в поэзии связано с устоявшейся в ту эпоху привычкой, и не следует воспринимать его как признак веры народа в учение Заратуштры. Ностальгия по прошлым временам, особенно среди поэтов с присущей им эмоциональностью, в тот период была распространенным явлением. Но возврат к прошлому уже был невозможен. Новоперсидский язык наряду с араб­ским стал одним из основных исламских языков. Несомненно, теперь арабский язык уже перестал быть исключительно единственной языковой опорой ислама. Теперь ислам стал религией многих народов и культурой мирового значения, Иран же сыграл решающую роль в фор­мировании и поддержании этой исламской культуры.

Фрай на с. 400 названной книги в главе «Начала новой жизни в Иране», говоря о влиянии арабского языка на фарси, в частности, пишет:

Сохранность некоторых культур в большей степени зависит от язы­ка, чем от религии и иных социальных факторов. Данное положение вполне применимо и к иранской культуре, ибо нельзя допускать никакого сомнения в наличии непосредственной связи между среднеперсидским (языком эпохи Сасанидов) и новоперсидским (языком исламского периода) языками. Вместе с тем это разные языки. И самой существенной разницей между ними является наличие в новоперсидском языке множества арабских терминов, которые способствовали росту литературных возможностей этого языка и придали ему мировую значимость. А язык пехлеви (среднеперсидский) не отличается подобными возможностями. Воистину, арабский язык придал персидскому языку огромную выразительность и возможность для создания великолепной литературы и особенно поэзии, достигшей в конце средневековья куль­минации своего совершенства и красоты. Новоперсидский язык открыл для себя новый путь, проводниками на котором для него стали иранские мусульмане, достигшие мастерства в арабской литературе и любившие свой родной язык.
Расцвет новоперсидского языка с использованием арабской графики начался в IX в. н. э. на востоке Ирана и особенно в Бухаре, столице государства Саманидов».

На с. 402 названной книги относительно использования арабской поэтической метрики (аруз) говорится:

При написании новых стихов на персидском языке использовались прежние методы стихосложения в сочетании с новыми арабскими по­этическими правилами, и было создано много новых стихотворных раз­меров. Может быть, самим ранним и самим лучшим результатом этого сочетания является «Шахнама» Фирдауси, написанная с соблюдением стихотворного размера мутакариб.

Шиизм

Иранцы с самого раннего периода принятия ислама проявили к членам семьи Пророка (да благословит Аллах его и род его!) больше привязанности и симпатии, чем все другие нации и народности.
Некоторые востоковеды были склонны считать эти привязанность и симпатию неискренними, пытаясь охарактеризовать их как своеобразную ответную реакцию иранцев, направленную против ислама или как минимум против арабов в целях возрождения древних иранских традиций и верований.

Подобные утверждения играют на руку двум группам людей. Первая — это фанатично настроенные сунниты, которые характеризуют шиизм как недостаточно преданное исламу политическое течение и тем самым предпринимают нападки на основы шиизма. Подобные попытки предпринимались, например, Ахмадом Амином Мисри в его книге «Фаджр ал-ислам» («Заря ислама»), в ответ на которую покойный ученый шайх Мухаммад Хусайн Кашиф ал-Гита’[91] написал книгу «Асл аш-ши‘а ва усу­луха» («Основа шиизма и его принципы»). Вторая группа — это иранские националисты. Они, наоборот, выступают с хвалебными отзывами в адрес иранцев, которые якобы под прикрытием шиизма смогли защитить и сохранить свою древнюю религию.
На с. 157 книги доктора Парвиза Сани‘и «Канун ва шахсийат» («Закон и личность»), выпущенной издательством Тегеранского университета, в ходе рассуждения о формальности и поверхностном характере процесса преподавания истории в наших школах и после заявления о необходимости обеспечения основательного, живого и аналитического подхода к преподаванию этой дисциплины говорится:

Например, вопрос о разногласии между шиитами и суннитами в исламе трактовался на занятиях как чисто историческое событие. Нам объясняли, что иранцы, будучи сторонниками Его Светлости ‘Али (мир ему!), стали его последователями. А основное разногласие между шиитами и суннитами якобы заключается в том, что мы считаем Его Светлость ‘Али первым халифом, а сунниты — четвертым. Подобное преподнесение и объяснение проблемы показывает разногласие между шиитами и суннитами как чисто внешнее и незначительное, так что само это разногласие кажется даже лишенным логики. Много лет спустя после окончания школы в ходе более глубокого изучения и анализа данного вопроса мы пришли к такому выводу, что возникновение шиитского течения связано с интеллектуальной инициативой иранцев, направленной на защиту национальной независимости и древних традиций народа. В связи с тем что имам Хусайн (мир ему!) был женат на дочери последнего из иранских шахов, его дети и внуки считались принцами крови великой иранской царской династии. Таким образом было обеспечено продолжение иранской власти и иранских традиций. С того момента слово саййид[92], применяемое по отно­шению к потомкам Пророка, фактически заменяло собой слово шах­зада («принц»).

Сущность и значение этой иранской интеллектуальной инициативы, направленной на защиту нации, выявляются более отчетливо, если мы ближе познакомимся с древней религией Ирана — зороастризмом, а также со связанными с этой религией обрядами, ритуалами и традициями, которые вошли в шиитский ислам. Это прольет свет на связи шиитского толка ислама с историей Древнего Ирана и с современным состоянием нашей жизни; при помощи изучения шиизма мы обретем более четкое представление о причинах сохранения некоторых верований и традиций Древнего Ирана.
Граф Гобино[93] в своей написанной 100 лет тому назад книге «Философия и религии Центральной Азии» считает представления древних иранцев о сакральном и божественном характере власти сасанидских правителей главной основой шиитских убеждений об имамате и непогре­шимости пречистых имамов (мир им!). А брак имама Хусайна с прин­цес­сой Шахрбану[94] он признает основным фактором влияния иранских верований на идеи шиизма.

Эдвард Браун выступает в защиту позиции Гобино и говорит:

По мнению автора этих строк, Гобино прав, когда утверждает, что царствование у иранцев считалось сакральным правом и божественным благом, которое предназначено Сасанидской династии. Данное убеждение имело огромное влияние и на дальнейший ход иранской истории. И твердая приверженность иранцев шиизму во многом объясняется наличием именно этого убеждения. Выбор халифа или духовного преемника Пророка для демократически настроенных арабов был естественным, а для шиитов неприемлемым и вызывающим отвращение. И, конечно же, личность второго халифа суннитов ‘Умара для шиитов тем более неприемлема, что он выступил в роли разрушителя Иранской империи. Враждебное отношение иранцев по отношению к ‘Умару не вызывает сомнения, хотя и проявляется в религиозном обличье. По представлению иранцев, Хусайн ибн ‘Али, младший сын Лучезарной Фатимы, дочери досточтимого Пророка ислама, взял в жены дочь Йаздигирда III, последнего из сасанидских шахов. И на этом основании, с точки зрения последователей двух крупных ветвей шиизма (имамитов и исмаилитов), Хусайн и его потомки являются преемниками всех правовых и моральных качеств семейства Пророка и одновременно обладают всеми властными привилегиями Сасанидской правящей династии[95].

Да, таков взгляд некоторых востоковедов и их иранских последователей на сущность шиизма и причины его возникновения. Для подробного освещения этого вопроса понадобится отдельная объемная монография, здесь же мы вынуждены ограничиться лишь беглым разъяснением отдельных моментов.
Брак имама Хусайна (мир ему!) с Шахрбану, рождение имама Саджжада[96] (мир ему!) от этого брака и, следовательно, принадлежность последующих имамов к царскому дому Сасанидского Ирана послужили поводом для того, чтобы некоторые недобросовестные мечтатели представляли почтительное отношение иранцев к семейству Пророка как результат принадлежности членов этого семейства к потомкам сасанидских царей. Таким образом, они веру шиитов в божественные права пре­чистых имамов (мир им!) характеризовали как остатки древних верований иранцев в «божественное сияние» Сасанидов. Известно, что сасанидские цари признавали свое небесное происхождение, претендуя на положение полубога и сверхчеловека. Зороастрийское мировоззрение в тот период поддерживало подобные представления.

В одной из пехлевийских надписей времен сасанида Шапура, сына Ардашира[97], найденной в Хаджиабаде, говорится:

Шапур, царь царей Ирана и Анирана[98], небесного происхождения, наместник Бога, сын небесного создания, наместника Бога и приверженца Мазды[99] Ардашира, внук Папака, царя, который тоже был небесного происхождения и наместником Бога[100].
Выходит, если сасанидские цари претендовали на небесное происхождение, если пречистые имамы (мир им!) являлись их потомками и если последователи этих имамов — шииты, будучи иранцами, признают их небесное происхождение, то, несомненно, вера в святость пречистых имамов является порождением того же древнеиранского верования.

В ходе краткого разъяснения попытаемся доказать несостоятельность подобного утверждения. Но сначала мы вынуждены отметить наличие здесь двух моментов, которые должны быть рассмотрены отдельно друг от друга. Во-первых, естественно, что в природе любого народа, имевшего когда-то некую систему убеждений религиозного и нерелигиозного характера, а затем поменявшего свои убеждения, волей-неволей часть прежних убеждений сохраняется, и народ этот подсознательно включает их в свою новую систему убеждений. Возможно, что он, будучи искренне преданный своим новым убеждениям, не испытывает никаких пристрастий к сохранению своих прежних верований. Но так как скрижаль его внутреннего мира не очищена полностью от прежних мыслей и убеждений, он в той или иной степени включает их и в свое новое религиозное мировоззрение.
В этом никаких сомнений быть не может. Часть народов, принявших ислам, раньше были буддистами (с элементами идолопоклонничества), другие были христианами или иудеями. И некоторые элементы ранних верований этих народов могли оставить свои следы и на их исламских убеждениях.

Безусловно, иранцы также подсознательно сохранили некоторые свои прежние религиозные представления под видом исламских предписаний. К сожалению, у иранцев и поныне встречаются такие суеверия, как пры­гание через костер в последнюю среду каждого года или произнесение клятвы с лицом, обращенным к источнику света. Нашей задачей является очищение наших незамутненных религиозных убеждений, основанных на учении ислама, от всякой примеси невежественных суеверий.
Чтобы рассмотреть в этом ракурсе вопрос о вилайате[101] и имамате[102], мы должны обратиться к Священному Корану и хадисам Пророка (да благословит Аллах его и род его!) и с их помощью выяснить, был ли заложен данный вопрос в исламе еще до того, как различные народы мира стали его последователями.
Углубленное изучение Корана и сунны Пророка (да благословит Аллах его и род его!) позволяет понять, что, во-первых, Коран призна­ет духовное, сакральное и руководящее положение некоторых из праведных рабов Божьих; во-вторых, Священный Коран прямо и косвенно подтверждает принципы имамата и вилайата. А досточтимый Пророк (да благословит Аллах его и род его!) в этом качестве представил членов своего пречистого семейства.

Эти вопросы были затронуты в Священном Коране еще до столкновения арабских мусульман с другими народами и непосредственного обмена убеждениями между ними. О руководящем праве некоторых лиц, к примеру, говорится: «Воистину, возвысил Бог над родами человеческими Адама, Нуха, род Ибрахима и род ‘Имрана, передавая святость их потомкам. Всеслышащий Он, всеведущий»[103]. Шиитский мазхаб, без всякого сомнения, имеет прочные основы как в Коране, так и в сунне Пророка. Но это тема для иного разговора. А предмет нашей беседы — отношение иранцев к шиизму, и здесь речь идет о претензиях некоторых востоковедов и их иранских последователей, согласно которым шиизм якобы является творением иранцев, созданным ими для прикрытия и сохранения их прежних верований.
С другой стороны, у потерпевших политическое и военное поражение народов наблюдается осознанное и тайное стремление к сохранению сво­их убеждений, и это своего рода форма народного сопротивления. В этом плане шиизм рассматривается иными востоковедами и их иранскими последователями в качестве прикрытия, используемого иран­цами для сохранения своих прежних (доисламских) убеждений. И мы попытаемся проанализировать данное положение именно в этом ключе.

Это положение, в свою очередь, связано с одним ранее затронутым нами вопросом: был ли ислам как религия принят иранцами добровольно или по принуждению? Если допустить здесь возможность принуждения, то можно предположить, что иранцы, вынужденные оставить свои преж­ние убеждения, поневоле прибегли к хитрости.
Но известно, что мусульмане никогда не принуждали иранцев к отречению от своей прежней религии и своих прежних верований. Наоборот, им дозволено было сохранить свои храмы, и когда «люди Писания» (иудеи, христиане и зороастрийцы) стали зимми, мусульмане даже считали своей обязанностью обеспечить сохранность их храмов и не допустить разрушения и осквернения их святынь. Кроме того, было бы практически невозможно для мусульман, численность которых не превышала несколько сотен тысяч, заставить многомиллионный народ отказаться от своей религии, тем более что обе стороны использовали одни и те же виды оружия, а в военном отношении и материально иранцы находились в гораздо более выгодном положении. Следовательно, для того чтобы сохранить свои прежние убеждения и традиции, они вовсе не нуждались в лицемерном принятии ислама и использовании шиизма в качестве прикрытия.


_________________________
[79] Ноуруз — древнеиранский весенний праздник, ныне отмечаемый многими другими народами, в течение длительных веков находившимися под влиянием иранских культурных традиций. Мехрган — осенний праздник урожая, отмечаемый в месяце мехр зороастрийского календаря.
[80] Салджуки — ветвь племен тюрок-огузов, названных по имени их предводителя Салджука (X—начало XI в.), а также одно из названий созданной им в XI в. династии Салджукидов. В 40-х—начале 80-х гг. XI в. они завоевали часть Средней Азии, большую часть Ирана, Ирака, Армению, Малую Азию, Грузию и некоторые другие территории. Наибольшего политического могущества Салджуки достигли при Малик-шахе (1077—1092 гг.). С 40-х гг. XI в. государство Салджуков стало распадаться на отдельные султанаты. В конце XI в. Палестину, часть Малой Азии и другие земли у Салджуков отняли крестоносцы, в XII в. Иран отшел к Хорезмшахам. До начала XIV в. под властью Салджуков находился Конийский султанат.
[81] Казаруни, Абу Исхак Ибрахим ибн Шахрийар ибн Фаррух ибн Хуршид (ум. 1034) — один из видных деятелей суфизма и основоположник одного из суфийских братств. Его отец Шахрийар был принявшим ислам зороастрийцем. Казаруни основал 64 ханаки (обители дарвишей), и его стараниями многие зороастрийцы и евреи стали мусульманами. Участвовал в войнах против иноверцев и поэтому известен еще и под именем Шайх Гази («Борец за веру»). Его мавзолей в Казаруне, недалеко от Шираза, стал местом паломничества многих мусульман.
[82] К счастью, с самого начала распространения ислама заявления отдельных лиц о необходимости возрождения прежних религиозных традиций сталкивались с сопротивлением самого народа Ирана, и движения, направленные на ликвидацию ислама, всякий раз подавлялись самими иранцами. — Примеч. автора.
[83] «Маснави» (араб., букв.: «парнорифмующие строки») — написанная на персидском языке знаменитая поэма Джалал ад-дина Руми, считающаяся энциклопедией суфизма в поэтической форме, впоследствии названная «Кораном на персидском языке».
[84] Замахшари, Махмуд ибн ‘Умар Абу-л-Касим (1075— 1144) — богослов, законовед ханафитского толка, филолог и литератор. Родился в г. Замахшаре (в Хорезме) в небогатой семье; учился грамоте и читал Коран под руководством отца. Еще в детстве ему ампутировали сломанную ногу, и он ходил на деревянном протезе. Среди сохранившихся трудов Замахшари (около 20, по названиям известно около 50) преобладают грамматико-лексикографические и литературные; собственно богословским можно считать лишь его комментарий к Корану «ал-Кашшаф ‘ан хака’ик ат-танзил», оконченный 20 февраля 1134 г. в Мекке.
[85] Зайд ибн Сабит ибн Заххак Ансари — один из ближайших сподвижников Пророка из числа ансаров (жителей Медины) и его личный секре­тарь. Он с 11 лет был одним из приближенных лиц Пророка. Кроме того, он являлся одним из трех лиц, которым Абу Бакр поручил собрать все записи Корана.
[86] Макризи, Таки ад-дин Ахмад ибн ‘Али Ба‘албаки (ум. 446) — один из видных исламских историков и географов, автор более двухсот весьма популярных в исламском мире и Европе трудов.
[87] Абу Муслим (727—755) — вождь восстания 747—750 гг. в Хорасане против Умаййадов, приведшего к власти Аббасидов. Убит по приказу аббасидского халифа ал-Мансура, опасавшегося возрастания его влияния.
[88] ал-Ма’мун (786—833) — багдадский халиф из династии Аббасидов, сын Харуна ар-Рашида. Мать Ма’муна была персидского происхождения. После смерти отца халифом стал его брат ал-Амин, а Ма’мун стал губернатором Хорасана. В ходе вспыхнувшей гражданской войны Ма’мун захватил Багдад и воцарился. Привлек к управлению государством ученых и создал Дом мудрости (Байт ал-Хикма). Симпатизировал му’тазилитам.
[89] Марвази, Абу-л-‘Аббас ибн Хануз (конец VIII—начало IX в.) — один из первых поэтов Хорасана, писавший в основном на арабском язы­ке. Ему приписывают также и некоторые персидские стихотворные фрагменты.
[90] Сам‘ани, Абу Са‘ид ‘Абд ал-Карим ибн Мухаммад ибн Мансур Тамими Марвази Шафи‘и (1113—1167) — известный богослов (факих) и знаток хадисов. Странствуя по различным городам, он имел содержательные научные беседы с многими крупными знатоками хадисов. Накопленные знания и удивительная одаренность позволили ему написать ставшие повсеместно известными и популярными в исламском мире произведения по фикху, хадисам и многим другим религиозным дисциплинам.
[91] Мухаммад Хусайн Кашиф ал-Гита’ (букв.: «Открывающий Покровы») (1877—1954) — известный шиитский богослов и политический деятель, автор более восьмидесяти трудов.
[92] Саййид (араб. «господин») — титул потомков пророка Мухаммада
[93] Гобино, Жозеф-Артюр, де [Joseph-Artur comte de Gobineau, 1816—1882] — известный французский ориенталист, романист, социолог и историк; идеолог аристократии, апологет социального неравенства, основоположник реакционной теории «неравенства рас», на которую опирались теоретики антисемитизма. Проводил свои взгляды также и в беллетристических произведениях, подчеркнуто резко изображая классовую борьбу, становясь при этом на сторону аристократии.
[94] Шахрбану — по утверждению некоторых историков, сасанидская прин­цесса, дочь последнего из правителей этой династии Йаздигирда III. Она была супругой Хусайна ибн ‘Али и матерью имама Зайн ал-‘Абидина, четвертого имама мусульман-шиитов.
1[95] Браун Э. Та’рих-и адабийат-и Иран («История персидской литературы»). Т. 1. С. 195.
1[96] Имам Саджжад — ‘Али ибн Хусайн ибн ‘Али (658— 712) — четвертый имам мусульман-шиитов (имамитов), известный под прозвищами «Зайн ал-‘абидин» («Украшение богобоязненных») и «имам Саджжад» («[Усердно] Молящийся имам») из-за своей терпеливости, стойкости и богобоязненности.
1[97] Ардашир I Папакан — (ок. 180—239 или 241), основатель и первый царь (с 224 г.) династии Сасанидов в Иране. Шапур I (ум. 272) — царь Ирана с 239 или 241 г., из династии Сасанидов, сын Ардашира I. Значительно расширил границы государства, вел войны с Римом; в 260 г. у Эдессы разбил и взял в плен императора Валериана.
1[98] Аниран — земли, расположенные вне традиционно иранской территории.
1[99] Мазда или Ахура-Мазда (новоперс. Ормазд) — имя высшего божества в пантеоне древних иранцев, переводимое как «Господь Мудрый», в зороастризме — верховный бог, олицетворение добра и Бог-творец.
[100] Браун Э. Та’рих-и адабийат-и Иран («История персидской литературы»). Т. 1. С. 142.
[101] Вилайат — принцип руководства исламской уммой (общиной), кото­рое, согласно шиитской доктрине о власти, в период отсутствия обетованного имама должно быть возложено на праведного богослова-законоведа (вали-йи факих).
[102] Имамат — институт верховного руководства мусульманской общиной, в котором сливаются власть светская и власть духовная.
[103] Коран, 3:33, 34